— Пойдем, пойдем! — вскричал мой приятель. — Только не вздумай требовать от него красноречивых фраз и пиитических восторгов; не забывай, что он будочник и восхищается по-своему.
— Не беспокойся.
Мы вышли задними воротами сада и через несколько минут подошли к будке. В самом деле, от нее вид был еще живописнее. У будки стоял городовой страж пожилых лет. Этот хранитель общественного покоя был очень некрасив собою. На груди у него висели две медали, следовательно, он служил прежде в армии и дрался с неприятелем; но, вероятно, это было очень давно, потому что в нем вовсе уж не было заметно этой молодецкой выправки, которой отличается наш фронтовой солдат. Все лицо его было в морщинах, и красный нос с синим отливом почти касался подбородка, покрытого седой щетиною. Положив на руку свой грозный бердыш и прищурив левый глаз, он нюхал с расстановкою табак из берестовой тавлинки; казалось, он был совершенно погружен в это чувственное наслаждение и не замечал нашего присутствия.
— Эй, будочник, послушай! — сказал мой приятель.
Старый воин не пошевелился и даже не удостоил нас взглядом.
— Будочник! — повторил мой приятель.
Городской страж взглянул на него исподлобья, втянул в свой огромный нос последнюю напойку табаку и отвернулся.
— Да он никак глух? — молвил мой товарищ.
— Помилуй, — шепнул я, — где слыхано, чтоб кто-нибудь называл будочника будочником? Ведь это смертная обида.
— Как обида?
— Ну, да! Ты этак от него и полслова не добьешься. Ты бы еще назвал его костыльником или куроцапом. Эх, друг сердечный, как ты плохо знаешь наши простонародные обычаи вообще и нравы будочников в особенности! Посмотри, как он у меня заговорит. — Эй, часовой!
Будочник выпрямился и опустил правую руку по шву.
— Послушай-ка, служба!..
— Чего изволите, ваше благородие? — вскрикнул бодрым голосом старый воин, отдав мне честь, то есть вытянув горизонтально левую руку, в которой держал свою секиру.
— Какая здесь часть?
— Хамовническая, ваше благородие.
— А что, любезный, — сказал мой приятель, — у тебя нет никакого другого оружия, кроме этого топора?
Будочник нахмурился и взглянул почти с презрением на моего товарища.
— Да чем же эта алебарда дурное оружие! — прервал я, стараясь поправить ошибку моего приятеля.
— Да, конечно, ваше благородие, — отвечал будочник, — и алебардой оборониться можно, а то ли дело наш батюшка штык-молодец!
— Ты в каком полку служил, любезный?
— В двадцать третьем егерском.
— А давно ли служишь в городской страже?
— Пятый год.
— И все стоишь здесь?
— Никак нет, сударь. Я прежде был в Пятницкой части и стоял на Болоте.
— На Болоте! — повторил мой приятель. — Я думаю, ты очень обрадовался, когда тебя перевели сюда?
Старый воин посмотрел с удивлением на господина Б*** и пробормотал сквозь зубы:
— Да, есть чему радоваться!
— Помилуй, любезный, — вскричал мой приятель, — да что хорошего на Болоте? Скверные лавки, грязь, вонь!..
— Что грязь! — возразил будочник. — Грязь ничего, зато место людное, три раза в неделю базар. Тут поленце упадет с возу, там клок-другой сенца — только подбирай!.. Иной раз мужичок как сбудет свой товар с барышом — сам на радости в кабак, а служивому грош на табак. Там, глядишь, калачник уважит калачиком или квасник почествует стаканчиком медового, а в этом захолустье век стой, ничего не выстоишь… И хоть бы приютили где-нибудь в лощинке — так нет: поставили будку на самом юру!.. Как осенью потянет ветерок с полуночи или зимою начнет мести сверху и снизу, так господи помилуй!.. Да что и говорить — поганое место!
— Да неужели, любезный, — прервал мой приятель, — ты никогда не любуешься этим прекрасным видом?
— Видом! Каким видом?
— Да вот что у тебя перед глазами.
— А что у меня перед глазами-то?
— Как что?… Посмотри кругом!
Будочник посмотрел направо и налево, потом повернулся опять к моему приятелю и сказал:
— Да что вы тут видите, сударь?
— Экий ты, братец, какой! Да неужели ты можешь смотреть без восторга на это очаровательное местоположение?
Будочник выпучил глаза.
— Вот изволишь видеть, любезный, — сказал я, спеша на выручку к моему приятелю, — он спрашивает, любо ли тебе смотреть на эти горы, овраги, буераки?
— Да что в них хорошего?
— На Москву-реку, на эти луга…
— Эка невидаль!
— А Новодевичий монастырь? А Кремль?
— Да что мне, впервые, что ль? Иль я Кремля-то не видывал?