— Ну, хорошо… А, кстати, как тебя зовут, любезный?
— Савелий Прокофьев. Прощайте, батюшка!
Разумеется, я провел весь этот день в самых приятных мечтах: то мысленно удил рыбу в моей речке Афанасьевке, то гулял в столетней березовой роще или ел собственный свой виноград, свои доморощенные персики-венусы!.. Доходное именье в двадцати верстах от Москвы, прекрасная усадьба с такими барскими затеями, и все это достается не только даром, но даже с придачею!.. «Не может быть, — думал я, — чтоб этот старик меня обманывал: он вовсе не похож на обманщика. Да из чего бы он стал это делать? Если он хлопотал из того только, чтоб выманить у меня несколько рублей серебром, так зачем же, подучив деньги, воротился говорить со мною о березовой роще? Это уже было бы слишком хитро, да и вовсе для него бесполезно… Нет, видно, на этот раз мне посчастливилось!»
Часу в девятом вечера приехал ко мне старинный мой приятель Андрей Данилович Ерусланов. В первом выходе моих «Записок» я познакомил вас с этим ненавистником дилижансов и страстным любителем нашей русской тележной езды.
— Здравствуй, Богдан Ильич! — сказал он. — Я приехал с тобой повидаться и поговорить кой о чем. А, нечего сказать, далеконько ты живешь!
— Да, любезный друг! Я живу на Пресненских прудах, а ты на Чистых… версты четыре будет.
— Тебя, кажется, о здоровье спрашивать нечего, — продолжал Ерусланов, опускаясь в кресла, — ты смотришь так весело…
— Да и ты, кажется, вовсе не хмуришься.
— Нет, друг сердечный, я весел, очень весел! Бог милость мне дает.
— Право! Что ж такое?
— Да так!.. Вот, братец, говорят, что добрым людям не житье на этом свете, — неправда!.. Хорошо быть добрым человеком! Добрая слава лучше всякого богатства, любезный!
— Конечно, лучше: да к чему ты это говоришь?
— А вот к чему. Я, Богдан Ильич, покупаю отличное именье, или, лучше сказать, мне дарят это именье за то, что я добрый человек.
— Как так?
— Да именье-то какое! Барское, сударь!.. В двадцати верстах от Москвы.
— В двадцати верстах?…
— Да, Богдан Ильич, по Серпуховской дороге.
«Ой, ой, ой! — подумал я. — Это что-то нехорошо».
— Помещик этого именья, — продолжал Ерусланов, — не бывал в нем никогда. Оно, изволишь видеть, досталось ему по наследству. Видно, ему денежки понадобились, так он и написал крестьянам, чтоб они искали себе покупщика, а мужички-то, голубчики мои, знать, уж обо мне понаслышались, любезный, и просят, чтоб я их купил; да ведь даром, братец, даром!
— Ой, худо! — прошептал я.
— Представь себе, Богдан Ильич; за именье просят девяносто тысяч ассигнациями, а одного лесу на двести! Каменный дом, оранжереи, мукомольная мельница…
— На речке Афанасьевке? — прервал я.
— Да, да, на речке Афанасьевке!
— Сельцо Былино?
— Точно так! А ты его знаешь?
— Как не знать! А что, к тебе сами крестьяне приходили?
— Нет, они прислали ко мне от всего миру…
— И, верно, лысого старика, в сером пальто, с таким честным, добрым лицом?…
— Э, любезный, так ты и его знаешь?
— Как же! Прокофий Савельев…
— Нет, кажется, Савелий Прокофьев.
— Все равно, любезный друг! Ты, верно, дал ему что-нибудь?
— Безделицу: десять рублей серебром.
— А когда он у тебя был?
— Сегодня, часу во втором.
— Во втором? Экий проворный, подумаешь! Так он прямо от меня прошел к тебе.
— От тебя?
— Да, он был у меня ровно в двенадцать часов. Ну, друг сердечный, не прогневайся, — своя рубашка к телу ближе: ведь я уже это именье купил.
— Как купил? — сказал Андрей Данилович, вскочив с кресел.
— Да, мой друг, купил, и гораздо дешевле твоего: ты заплатил за него десять рублей серебром, а я только пять.
— Что ж это значит?
— А это значит, Андрей Данилович, что на то и щука в море, чтоб карась не дремал.
— Что ты говоришь? Да неужели этот старик…
— Отличный плут, а уж актер такой, каких я не видывал.
— Да нет, этого не может быть!
— Не просил ли он тебя отпустить на волю его родного брата, краснодеревца?
— Просил.
— Что ж, ты обещался отпустить?
— Разумеется.
— И он заплакал?
— Так и заревел, братец!
— Фу, какой артист!.. Жаль только, что он немножко однообразен. Не взял ли он у тебя денег, чтоб нанять лошадей и ехать за лесником?…
— Как же, Богдан Ильич! Он просил у меня пять рублей, а я дал ему десять.
— Ну вот видишь ли! От меня он зашел к тебе на перепутье, а может быть, от тебя завернет еще к кому-нибудь, — так этак, глядишь, в иной день перепадет ему рубликов двадцать пять серебром. Ремесло хорошее!