Волоколамский. И, Надежда Васильевна! Да ведь, несмотря на это вранье, я жив и здоров, жена моя также…
Влонская. Вам, конечно, это ничего. Вас не могли уверить, что вы умерли, но я желала бы, чтоб вы были на нашем месте…
Волоколамский. О, я никогда не сомневался в вашей дружбе! Я уверен, вы очень испугались и огорчились, да ведь, слава богу, все это вздор, так о чем же и говорить?… Поговоримте-ка лучше о другом. Племянник объявил мне, что вы приняли благосклонно его предложение…
Влонская. Да-с!.. Иван Иванович сделал нам честь… Мы, конечно, отдаем всю полную справедливость достоинствам Ивана Ивановича… Но вы сами знаете, Алексей Тихонович, что это не такое дело, чтоб можно было его кончить в двух словах… Во-первых, для этого необходимо согласие нашей дочери…
Волоколамский (улыбаясь). Да если верить словам племянника, так, кажется, с этой стороны больших затруднений не будет.
Влонская (вспыхнув). А разве Иван Иванович позволил себе сказать, что Глашенька к нему неравнодушна?…
Волоколамский. О нет!.. Он думает только… надеется…
Влонская. Надежда нас часто обманывает, Алексей Тихонович!..
Сицкий (тихо дяде). Боже мой!.. Что ж это?
Волоколамский (также тихо). Успокойся!.. (Громко.) Конечно, ваша Глафира Дмитриевна такая милая, такая достойная девица… Я не спорю, она имеет полное право быть разборчивой невестой. Но я скажу при моем племяннике, что и он также отличный молодой человек, и хоть у него только семьсот душ…
Влонский и Влонская. Семьсот душ!..
Волоколамский. Да! Я продал ему мое рязанское именье. Вот и купчая.
Сицкий. Ах, дядюшка!
Волоколамский. И, полно, мой друг, не благодари! (Улыбаясь.) Я и так отнял у тебя с лишком две тысячи душ…
Сицкий. Можете ли вы думать, дядюшка!..
Волоколамский. Нет, мой друг, не думаю! (Обнимает его.)
Влонский. Рязанское именье?… Так это Хотиловка?…
Волоколамский. Ну да! Он теперь ваш сосед, и если Глафира Дмитриевна…
Влонская. Да, это решительно от нее зависит. (В сторону.) У!.. Слава богу, полегче!..
Влонский. Что ж касается до нас… (Глядит на свою жену)
Влонская. Так я и муж мой — мы оба согласны… Уж одно то, что мы породнимся с вами, Алексей Тихонович…
Волоколамский. Все это прекрасно, да если Глафира Дмитриевна…
Влонский. Ах, Алексей Тихонович, что вы слушаете жены?… Ведь эти барыни всегда так: надобно поломаться, потомить… А я так вам скажу напрямки…
Влонская. Дмитрий Кондратьич!..
Влонский. Да полно, матушка, что тут хитрить!.. Алексей Тихонович, мы согласны, и Глашенька будет согласна.
Волоколамский. Так за чем же дело стало? Попросите Глафиру Дмитриевну сюда.
Влонская. А вот позвольте… я сама… Надобно ее немного приготовить… Вы, мужчины, этого не понимаете: это такая страшная минута для девицы… даже и тогда, когда она любит…
Влонский. Ступай же, мой друг! (Влонская уходит.)
Волоколамский. Ну что, племянник?
Сицкий. Ах, дядюшка!
Волоколамский. А что, сердце бьется?
Влонский. Да уж, верно, не от страха!.. Ох вы, молодые люди!.. И как успеют все спроворить!..
Волоколамский. Да так же, как мы в старину проворили, Дмитрий Кондратьич.
Влонский. Правда, правда!..
Волоколамский. Извините!.. Мне нужно сказать слова два племяннику…
Влонский. Сделайте милость!..
(Волоколамский и Сицкий подходят к окну и говорят меж собой вполголоса, а Влонский садится подле канапе; в эту самую минуту двери растворяются и вбегает Бураковский.)
Бураковский (не замечая Волоколамского и Сицкого). Все узнал, Дмитрий Кондратьич!.. Все узнал!.. Я отыскал этого приезжего из Петербурга, расспросил его, — все точно так. Алексея Тихоновича заели собаки, жена его умерла от испуга. Об этом послан курьер в Петербург, наряжено следствие…
Влонский (вставая). Полно, так ли, Василий Игнатьич?.
Бураковский. Помилуйте! Да уж это не пересказы какие-нибудь — очевидный свидетель!.. При нем хоронили и мужа и жену, — он был в церкви, когда их отпевали.
Волоколамский (подходя к Бураковскому). И очень усердно молился, — я сам это видел.
Бураковский (с ужасом). Господи!.. Что это?… Алексей Тихонович! Это вы?…
Волоколамский. Я.
Бураковский. Вы живы?
Влонский. А вот как видите: жив и здоров.
Волоколамский (улыбаясь). А впредь уповаю на власть божию.
Бураковский. Что ж это такое?… Да как же можно этак лгать и с такими подробностями?
Волоколамский. В них-то, Василий Игнатьич, вся и сила. Что ж это за лгун, который просто уморит живого человека, а не расскажет вам, как он умирал, что говорил перед смертию, сколько было духовенства на его похоронах и в какой именно церкви его отпевали? Да это, батюшка, не лгун, а лгунишка, самый пошлый, обыкновенный прозаист, а вы, видно, попали на поэта.