Дождавшись, когда стихли шаги татар, Федька выскочил на тропинку, опрометью пустился к большой дороге.
Коня с седлом купил быстро и направился обратно теперь уже по кружному пути.
Приехав в Хаджиму, Козонок тотчас поделился всем услышанным и увиденным с Ивашкой.
— Купца убьют — туда ему дорога,— задумчиво сказал тот.— А вот Василька нам теперь не увидать. Дели-Балта награбленное здесь не продает, особенно невольников.
Ольга стояла грустная, Козонок вздыхал и бранился, а Ивашка молчал и думал. Хитрый был мужик Ивашка. Недаром так внимательно слушал он рассказ Козонка. В голове его возник смелый план.
— А сделаем мы так...— вдруг горячо зашептал он склонившемуся к нему Федору.
НА РАЗВИЛКЕ ГОРНЫХ ТРОП
Теодоро ди Гуаско был доволен поездкой. Сорок невольников куплены по сходной пене. Только за одного пришлось заплатить слишком дорого. Памфило ворчал: «Лучше бы деньги, переплаченные за красавца-невольника, были отданы княжичу Алиму за охрану в пути. Ехали бы спокойно. А теперь вот дрожи, оглядывайся. И зачем этот красивый раб нужен Теодоро? Словно не парень ди Гуаско, а перезревшая девушка...»
Теодоро молчал, поглядывал по сторонам. Впереди ехали вооруженные слуги. За ними шли невольники и снова слуги, затем Теодоро, рядом—Памфило. Сзади — вновь вооруженные стражники.
«Чего бояться,— думал Теодоро,—-я и сам неплохо владею шпагой. Силы и ловкости хватит отбить нападение...»
...На двадцатой версте от Карасубазара, у широкого ручья, дорога разбегалась на два рукава. Одна дорога бежит на Солхат, другая уходит через ручей на Арталан. Здесь Теодоро решил остановиться, чтобы дать отдых себе, лошадям и закованным в цепи невольникам.
Поручив слуге лошадей, Теодоро приказал напоить пленников водой из ручья, расставить вокруг охрану. Выбрал место под старым дубом, где слуга тотчас развернул легкий шатер.
Пожевав мяса, поданного слугой, и запив его сухим вином, Теодоро вошел в шатер. Слуге сказал:
— Разбуди меня на рассвете. В темноте идти по горам опасно. Тронемся в путь на заре...
Вознеся молитву богу и испросив у него благополучия в пути, Теодоро уснул. Проглотив горьковатую просяную бурду, прижавшись друг к другу, уснули на траве невольники. Задремал в придорожных кустах и слуга-часовой.
Налет на караван готовился с соблюдением большой осторожности. Алим знал, что ханский посол ночью выедет на дорогу и будет следить. И поэтому, чтобы не вызывать подозрений у людей Джаны-Бека, Алим взял с собой только пять человек. Сам шестой. Такая малая кучка всадников в любом месте могла бы сойти за обычный охранный разъезд.
Не доезжая Бахчи-Эвли, Алим послал одного из всадников узнать, нет ли там засады. Всадник спешился и ушел берегом реки — неслышно растаял во тьме.
«Если Джаны-Бека в селении нет, налет придется отменить,— размышлял Алим,— Кто знает, может, хитрый Джаны надумает проскочить на развилку горных троп, где он может не только помешать налету, но и наделать много бед всем моим друзьям».
Тревожные мысли не давали Алиму покоя. Еще бы — Джаны- Бек хитер и жесток. Вдруг угадал он, кто скрывается под кличкой Дели-Балта, и готовит ему западню? Придется вступить в драку. А этого Алим боится, ой как боится. Не случайно шайка его еще ни разу за три года не налетала на караваны открыто, лицом к лицу. Больше того, Алим ни разу не столкнулся с воином, в руках которого были бы сабля и копье. Оружием Алима был остро отточенный топор. Выследив, где караван расположился на ночь, разбойники подбирались к нему бесшумно и нападали на сонную стражу, взмахом топора рассекали головы. Покончив с охраной почти без шума, разбойники легко умерщвляли купцов и уносили награбленные товары, уводили невольников к Белой скале, в тайную пещеру.
Через час возвратился разведчик и сообщил, что в Бахчи-Эвли не менее десяти вооруженных всадников. Один из них, могучий и властный, резко отличается от других.
— Я не мог подойти близко,— рассказывал запыхавшийся посланец,— но видел, как они осматривали свое оружие и переодевались, пряча под одеждой панцири.
— Говори, как выглядит сераскир,— потребовал Алим.
— Лицо его от меня было скрыто, но один из аскеров подавал ему двурогий шлем.
— Ну, шайтан! Пока ты сидишь в Бахчи-Эвли, я сделаю то, что задумал,— сказал Алим. — Едем. Голова купца все-таки будет у Джаны-Бека в опочивальне.
* * *
Какую далекую родину видишь ты во сне, охранник каравана? Может быть, перенесся ты в отчий дом и невеста целует тебя, крепко прижимая к своей груди? Не знаешь ты — это последний сон овеял твою несчастную голову. Не слышишь ты, как взметнулся над тобой острый топор, блеснувший расплавленным серебром при свете месяца. Тяжелый стон пронесся над поляной и замер. Перебегая от одного к другому, татары валили людей наземь.
Теодоро проснулся от громкого стона первого зарубленного стража. Выскочил из шатра. Памфило был уже на коне. Вскочив на спину лошади,— седлать было некогда,— Теодоро поднял саблю и бросился на разбойников.
Пленники, прижавшись к кустам, с тревогой ожидали исхода боя. Первая мысль, которая пришла Василько, когда налетели татары,— бежать.
Весь берег речонки, как и ее дно, был каменистый. У пленников под руками сколько угодно тяжелых камней. «Разбить оковы»,— мелькнуло в голове невольника. Он быстро подвинул к себе тяжелый валун, положил на него звено цепи, который был прикован к другим невольникам, и начал с ожесточением бить по железу острым куском гранита. Его примеру последовал сосед, и скоро вся цепь задрожала от ударов.
Прочный металл не поддавался камню, гранит то и дело раскалывался, кроме того, сильно мешали ручные кандалы. Вдруг цепь ослабла, и Василько, радостно вскрикнув, принялся бить еще сильнее. Кому-то в середине удалось перервать цепь, и это воодушевило невольников. Василько, не переставая, ударял по цепи, одновременно поглядывая на поляну. А там кипел бой. Памфило направил своего коня к реке, чтобы сразиться с татарином, который оторвался от своих. На полном скаку монах взмахнул саблей, но разбойник ловко увернулся, и сабля, просвистев в пустоте, вырвалась из рук Памфило.
В то же время татарин поднял над головой свернутый в кольцо аркан и с силой бросил его. Петля опутала плечи Памфило. Рывок, и монах со страшной силой ударился о землю. Татарин уволок заарканенного Памфило в кусты.
Теодоро также потерял во время боя оружие и вынужден был спешиться, чтобы взять саблю убитого.
Стражники, не видя хозяев, растерялись. Они едва оборонялись от разбойников.
«Еще минута, и генуэзцы побегут,— горестно подумал Василько и, простонав, бросил в сторону ненужный больше камень. — Уже не успеть — татары сейчас победят и пленников снова поволокут неизвестно куда».
И вдруг случилось неожиданное.
С противоположного берега реки с гиками и пронзительными возгласами вырвалась новая группа всадников. Кони на полном ходу промчались через мелкую речонку, подняв высокие фонтаны брызг. Всадники 'проскакали сажен сорок вдоль речки, свернули к месту боя. В лунном сиянии сверкали поднятые над головами мечи.
Впереди на высоком белом коне мчался, неистово размахивая саблей, высокий татарин. На его голове блестел двурогий шлем. За спиной стлался по воздуху черный плащ, под плащом поблескивал панцирь.
— Спасайся, Дели! — истошно завопил один из разбойников, подскакав к Алиму. — Смотри, сераскир!