Глава восемнадцатая
ПОЕЗДКА В СОЛХАТ
Консулу... запрещается покидать на ночь город...
Из Устава генуэзских колоний.
ано утром после долгих сборов Христофоро ди Негро и Якобо выехали в Солхат. Якобо готовился к поездке верхом, но консул решил ехать в крытой повозке.
— Я опасаюсь за твое здоровье, мой мальчик, — сказал он сыну. Но Якобо не поверил ему. Он знал — отец не хочет, чтобы его видели в городе. Генуэзский Устав воспрещал коменданту надолго отлучаться из крепости и тем более вступать с татарами в какие-нибудь сделки.
Дорога шла в гору через густой лес.
Якобо то и дело откидывал полог повозки, любовался красотой раннего утра. Наконец он не выдержал и уселся рядом с Федькой Козонком, который правил лошадьми. Консул остался один в душной повозке. Тревожно было на душе Христофоро ди Негро. Связь с родной Генуей почти порвана — турки прочно осели в Константинополе, и проходить судам через пролив становится все труднее. Ходят слухи, что турки собираются к крымским берегам. И если, не дай бог, сарацины осадят Кафу и Сурож, без подмоги долго не протянуть. А там смерть или плен.
Последнее скорее всего. И потому совсем неплохо заручиться расположением татарского хана.
Ради этого и едет сегодня консул негласно в Солхат.
Он долго откладывал эту поездку, но недавно узнал, что Мен- гли-Г'ирей-хан собирается покинуть Солхат и перенести столицу куда-то в горы. Туда добираться будет труднее.
В Солхат въехали поздним вечером. На фоне высокого южного неба четко выделяются белые, как зажженные свечи, минареты мечетей. Вышки ИХ опустели, не СЛЫШНО ТОСКЛИВЫХ ГОЛОСОіВ служителей аллаха. Умолк и говорливый базар, шумевший весь день. Слышно только, как в дальней сакле звенит печальная мелодия зурны. Вот и она оборвалась... Света в домах и саклях нет, только кое-где мерцают окна кофеен, там ждут ночных посетителей...
Осторожно пробираясь по темным и кривым улицам, повозка консула остановилась, наконец, у невысокого дома, почти полностью скрытого за высоким забором. Пока Федька осматривал лошадей и повозку, Христофоро подошел к калитке, постучал. Во дворе лениво залаяли собаки, и скоро за дверью послышались шаги и суровый голос:
— Кто там?
— Открой, Коррадо! Это я — Христо,— тихо произнес консул.
Калитка открылась, и консул с Якобо вошли в дом генуэзского
купца. Федька Козонок остался ночевать в конюшне. Наскоро поужинав, уставший от дороги и дневных впечатлений Якобо уснул. Христофоро и Коррадо долго еще вели беседу, рассказывая друг другу о жизни в Суроже и Солхате. Когда все было переговорено, консул попросил хозяина об одной услуге:
— Найди мне, Коррадо, хорошую служанку. Геба стара и не успевает как следует вести дом. За ценой я не постою...
Коррадо, недолго думая, ответил:
— Знаешь, Христо, такая девушка у меня есть на примете. Рядом с моим домом живет Довлетек-ага. Богатый и жадный татарин. Не так давно он приобрел на рынке особенную девушку.
— А ее могут продать?
— Дашь хорошую цену, и Довлетек не устоит.
Утром Коррадо еще до пробуждения консула и Якобо зашел к татарину-соседу и заговорил о том, что ему нужна служанка и не продаст ли Довлетек ему девушку-рабыню Эминэ.
— О, мой высокопочтимый сосед. Эминэ я не продам. Сам за нее заплатил сто серебряных монет.
— А если я дам тебе за девушку столько же, но золотых?
— Тогда я подумаю.
— Сделаем так, дорогой сосед,— предложил Коррадо,— ты отпустишь рабыню на один день ко мне, и если она понравится мне как служанка, я вечером принесу тебе сто золотых.
— Хорошо,— подумав, ответил татарин.
Так Эминэ очутилась в этот день в доме Коррадо. Хозяин приказал, чтобы она служила сегодня молодому гостю и постаралась ему понравиться.
Эминэ вошла в комнату, где спал Якобо, почистила его одежду, пропыленную в пути, принесла большие глиняные блюда с водой для умывания и только после этого решилась поглядеть на гостя. Взглянув в лицо Якобо, девушка нахмурила свой лобик, стараясь припомнить, где она видела этого юношу. Что-то знакомое было во всем облике спящего. Эминэ подошла к окну и задумалась, стараясь поймать обрывок воспоминаний, который относился бы к встрече с юношей.
А Якобо в это время проснулся. Он повернул голову и замер. У окна стояла девушка. Одета она была в легкую прозрачную, с узкими рукавами кофточку, вместо юбки голубые татарские шаль- вары, подвязанные у щиколоток. Якобо захотел увидеть ее лицо, и он тихо сказал:
— Селям, джаным!'
Девушка вздрогнула, легко и быстро подошла к кровати и, опустившись на колени, склонила голову. Якобо понял, что это служанка.
Ему хотелось сказать ей что-то еще, ласковое, нежное, но таких слов на чужом языке он не знал и поэтому пригласил ее сесть на край ложа. Девушка робко присела, и тогда Якобо увидел ее смуглое и удивительно привлекательное лицо. Волосы были черные, необычные для татарок: они вились то мелкими колечками, то крупными завитками.
Девушка смотрела на юношу, и ее глаза очень показались Якобо необычными. Когда она глядела прямо, они были крупными, такими, какие часто встретишь у генуэзок. Но вдруг девушка прищурилась, глаза сделались узкими; в этот момент служанка походила на татарку. Нос у нее был безукоризненно прямой, губы чуть-чуть приоткрыты, подбородок с ямочкой.
— Как тебя зовут? — спросил Якобо, еще покопавшись мысленно в скудном запасе известных ему татарских слов.
— Эминэ,—тихо ответила девушка и неожиданно спросила на' итальянском языке: — А тебя как зовут?
— Меня зовут Якобо. Ты прости меня, я принял тебя за служанку, а ты,верно, дочь господина Коррадо?
— Пусть мой господин простит меня, что осмелилась заговорить с ним. Мой господин правильно подумал—мне приказано служить ему сегодня.
— Окуда ты знаешь мой родной язык?
' Здравствуй, душа моя! (тат.).
— Меня научила мать.
— Значит, твоя мать была генуэзка?
— Да.
— Расскажи, Эминэ, все о себе. Я хочу знать,— сказал Якобо.
— Дело господина повелевать, мое — быть покорной.
И Эминэ начала рассказ. Говорила на итальянском языке она плохо, часто пользуясь татарскими словами, но Якобо хорошо понимал всю ее речь. История жизни Эминэ коротка. Ее мать была пленницей у богатого татарина и умерла, когда девочке было всего три года. Кто был ее отцом, Эминэ не знает. Вскоре после этого хозяин не вернулся из набега. Все его рабыни перешли к брату, которого не очень трогала судьба сироты, и как только Эминэ исполнилось восемь лет, он продал ее в Кафу одному генуэзцу. Там она жила четыре года, затем заболела. Больную, ее за бесценок продали в греческую семью. Грек долго лечил ее настойками разных трав, и она стала здорова. А сейчас она здесь, и ей приказано служить молодому господину.
— Осмелюсь ли я спросить, мой господин? — закончила вопросом свой рассказ Эминэ.
— Спрашивай, джаным! — воскликнул Якобо.
— Где я могла видеть моего господина раньше?
— Только в Суроже. Я больше нигде не был.
— А я никогда не была в Суроже, но мне кажется, что я моего господина знаю давно-давно, с детства. У моего господина дома в Суроже есть служанка?
— Есть. Ее зовут Геба. Она очень хорошая.
— Как жаль. Я бы хотела быть служанкой моего господина.
— Так поедем с нами. Я попрошу отца, и он может купить тебя у Коррадо.
Эминэ радостно засмеялась и сказала:
— Я буду служить хорошо-хорошо.
Порле умывания Якобо и Эминэ пошли в сад и долго бродили по сырой траве, без умолку рассказывая друг другу обо всем, что может интересовать молодых людей в их пору.
Вечером Коррадо принес соседу-татарину сто золотых монет. Все случилось так, как он предполагал: Якобо попросил отца купить служанку, Христофоро попросил Коррадо узнать, сколько она стоит. Коррадо признался, что он утром уже купил ее за триста золотых и если такая цена славному ди Негро не подходит, он оставит девушку себе. Консул не торговался и уплатил требуемую цену. Так Эминэ стала собственностью Якобо ди Негро.