Так и не взлетел ни один самолет.
Этим и запомнилось мне Гнездово.
Ну, значит, привезли нас в это памятное мне Гнездово. И сразу же с автомашины — в поезд, в теплушку. А на станции Лиски — это уже под Воронежем — перегрузили в специальные вагоны санитарного поезда и — «ту-ту-ту», повез он нас в глубь России.
Едем мы, стучим колесами по стыкам рельс через стрелки у станций. Миновали Москву. Добрались до Ярославля.
И что же вы думаете? В Ярославле меня — а у меня с ногой все хуже и хуже — снимают с поезда и помещают в госпиталь. А оказалось, что у меня с ногой получилось вот что. Я ж — с авиации. И были у меня из летного обмундирования унтята — меховые носки. И я, чтобы теплей было, когда в поиск собирался, натянул их на ноги перед тем, как валенки надевать. Когда же меня ранило, то, видно, волоски меха унтят попали в ранку.
На передке-то — какие врачи? Санитарка тогда промыла мне ранку, да, наверно, небрежно, нечисто… Вот она и загноилась. Заражение крови началось. Врач госпитальный в Ярославле потом так и сказал: «У вас ведь заражение крови было, могли ногу отнять через это заражение».
Но, слава богу, все окончилось благополучно. Ранка стала заживать, я начал прогуливаться по госпиталю. Вот только кормили неважно: известно, как в войну в госпиталях кормили… А жрать-то хочется. Ну и я — голь на выдумку хитра — стал приударять, ухаживать за одной девицей, хлеборезкой в столовой она работала. Естественно, в силу обоюдных симпатий, мне иногда лишний кусок хлеба и перепадал. Так что не особенно голодал.
Хочу сделать небольшое отступление.
Когда я попал в ярославский госпиталь, то сразу же написал письма в Москву: Борису Покоржевскому — своему другу юности, и Зине Заржевской — своей невесте. Написал, что ранен, в левую ногу ранен, дескать, лечусь.
Борис принял это известие сдержанно, по-мужски: что поделать — война есть война, все там бывает, хорошо, что жив остался, выздоравливай. А Зина — потрясенно- восторженно, чуть ли не в герои меня произвела. Письма мне писала то через день, а то — каждый день и даже иногда по два письма приходили. И все — с излиянием преданности и любви. Я, естественно, ей в той же тональности отвечал… Короче говоря, между нами шла отчаянная взаимоприятная переписка. До определенной поры шла. До моей попытки проверить искренность ее любви ко мне.
…Однажды зашел я в одну палату. И сидит там солдат — в халате, диктует своему другу письмо — сам писать не может, потому что у него ранены и перевязаны руки. Письмо своей невесте диктует.
Оказалось — разведчик. Руки перебиты совсем. Вот он диктует, а друг его пишет. И в том письме имеются — точно не помню — примерно такие слова: «…Дорогая Надя, мне отрезали руки…» Я ему говорю:
— Ты чего, хлопец? У тебя же руки-то нормальные более-менее… Заживут. Смотри — и пальцы все сохранились, и все остальное…
— А я хочу ее проверить, — отвечает. — Как она будет реагировать, если бы мне руки отрезали… Выяснить: любит или не любит…
«Нд-а-а… — думаю, — ну, давай… Пиши…» И что-то мне запало в память это дело. Я возьми и тоже в одном из писем — то ли больше писать было нечего, то ли еще что, черт его знает отчего — написал Зине: «Мне отрезали ногу…»
Получил скорбное письмо от нее. Потом второе скорбное письмо от нее пришло где-то через неделю. А потом письма вообще перестали приходить.
«Тю-тю, — думаю, — вот это да!.. Вот это номер…»
Написал Борису: что с Зиной? Тот присылает письмо: звоню, мол, Зине, не могу дозвониться… Узнать, что там и как там у Зины — неизвестно…
В общем, сомнение у меня возникло относительно любви моей Зины ко мне. Подумал: может, то, что я когда-то в Москве определил, что она мне изменила, было пророчеством?.. Этим, наверное, и оправдывал — в моральном плане, конечно, — свое ухаживание за девицей- хлеборезкой.
А пророчество мое, между прочим, сбылось ведь…
Всему, как известно, приходит конец. В одно прекрасное утро мне говорят:
— Сальников, через неделю тебя будут выписывать. Но учти — в запасной пехотный полк…
— В какой такой пехотный? — возмутился я. — Ну, я конечно, помог пехоте… Но я же не специалист по пехоте… Смотрите-ка — наступление кругом идет. — А в это время началось наступление наших войск в Белоруссии, началась стратегическая операция «Багратион». — Поэтому должен я в авиацию вернуться… Правда, не хочу в свой 6-й авиаполк, там начальство, пропади оно пропадом… Но я должен летать, я ж рожден для полетов…