А мне:
— Ничего не знаем, куда пошлем, туда и пойдешь…
Подался я к начальнику госпиталя: мол, так и так, хочу в
авиацию…
— Ничего, голубчик, не могу поделать, — он мне отвечает. — У нас распоряжение: посылать рядовых и сержантов после выздоровления в запасной пехотный полк. Вот, если бы на тебя была заявка, запрос из какой-нибудь летной части, тогда — другое дело. А так — ничего не могу поделать, не могу помочь тебе…
Тогда я к нему — сообразил же! — с просьбой:
— Товарищ подполковник, дайте мне увольнительную на завтра, я до городского аэродрома — он вроде недалеко отсюда — доберусь, поговорю кое с кем, может, польза какая будет…
— Пожалуйста, — отвечает начальник госпиталя, — попробуй…
На другой день выписали мне увольнительную записку до 24.00, одели в кое-какую — страх сказать — почти арестантскую одежду, — ну, как в госпиталях в войну одевали? И я покостылял. Где пехом, где на попутном транспорте — добрался до аэродрома. И — куда солдата тянет? Конечно, его всегда тянет к столовой. Тем более, когда солдат из госпиталя притопал.
Подхожу к столовой, расположенной на пригорке. И стою, смотрю. Наблюдаю, так сказать. Наблюдаю, как в эту самую столовую входят летчики и технари. И как выходят из нее.
Знакомых — никого. Да и кого в чужом полку я могу знать, и кто меня может в чужом полку знать? А тут вдруг обратил внимание на техника, только что вышедшего из столовой. Техника всегда можно определить по внешнему виду. Ни с кем его не спутаешь. Обращаюсь:
— Слушай, друг! Дай закурить…
— Пожалуйста, — отвечает. И подает мне кисет — махорка там моршанская с табаком легким перемешана, бумагу — четвертинками нарезанную, кресало-огниво — непременный атрибут каждого уважающего себя фронтового техника.
Я, конечно, сворачиваю цигарку и на него смотрю. И вижу, у него под комбинезоном медаль «За освобождение Севастополя» просматривается. Спрашиваю:
— Откуда у тебя эта медаль?
— Как откуда? — удивляется техник. — Наградили.
— А ты что, защищал, что ли, Севастополь?
— Защищал.
— Я тоже защищал, — доверительно так ему говорю. — Когда-то летал гитлеровские позиции бомбить у стен этого города-героя…
Вот так стоим, разговариваем. А потом я поинтересовался:
— Слушай! А в каком полку ты был?
— Вот в этом, — отвечает, — в шестьдесят третьем. В каком же еще?
— Так на этом аэродроме шестьдесят третий полк, что ли, стоит?
— Ну да. Шестьдесят третий бомбардировочный авиаполк. На переформировании мы. Новые машины получили. Американские «бостоны». Уже три месяца их осваиваем.
— А кто у вас командир полка?
— Тоцкий, полковник…
Мне, понятно, все это ничего не говорит. Ни Тоцкий, ни шестьдесят третий авиаполк. И «бостоны» я никогда не видел…
Да… Покурили. Техник этот уже собирается уходить от меня по своим техническим делам. Вот тут-то в мою запутанную судьбу вмешался ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ. Вдруг, ни с того, ни с сего, я возьми да и спроси:
— Слушай, друг! А заместителем полка кто у вас?
— Тюленев, — отвечает.
— Какой Тюленев? — насторожился я.
— Какой, какой… Майор Тюленев, замкомандира полка…
— А как его зовут?
— Иван Николаевич!
Боже мой!.. Я чуть было не упал. Смотрю на него, на техника, и твержу:
— Повтори… Повтори…
Он смотрит на меня, как на ненормального:
— Что тебе повторить?
— Да ты знаешь, что это мой командир, — взорвался я, — или нет? Я вместе с ним воевал на Кавказе, в Крыму… А где он сейчас?
Начинаем с ним разговаривать в несколько эмоциональных тонах, выяснять, как и что… Тут другие ребята подо шли — интересуются нашими разговорами. Оказывается, летный состав этого полка находится в Костроме.
Там, на аэродроме запасного авиаполка, летчики принимают новые самолеты — эти самые американские «бостоны», которые будут перегонять вот сюда, на свою ярославскую базу. Переучивание на эти самолеты они уже закончили. Машины хорошие, получше, пожалуй, ДБ-третьих. И скоро, через две-три, недели полк перелетит на фронт.
Знаете, я, откровенно говоря, все это усекаю и не верю. Не верю, но усекаю. Опять расспрашиваю про Тюленева: какого он роста, комплекции, как говорит…