Как раз такой случай произошел одной темной апрельской ночью.
…Экипажи только что ушли на боевое задание — бомбометание аэродромов противника, находившихся вблизи украинского города Конотопа. С аэродромных самолетных стоянок и со старта, где было почти все полковое начальство, технические специалисты, летный состав и откуда поддерживалась радиосвязь с находящимися в воздухе экипажами, никто не уходил: разве можно быть где-то, кроме как на аэродроме, когда твои товарищи пребывают в опасном боевом полете?
И Чхикваде считал своим неукоснительным долгом быть на старте во время боевого вылета: а вдруг нужна будет его помощь кому-то, возвратившемуся из полета — боевой вылет, хотя бы и ночной, всегда таит в себе много опасностей. У противника ведь и зенитная артиллерия, и ночная истребительная авиация, на вооружении которой появились радиолокационные прицелы, очень даже неплохо действуют. Не раз бывало и так, что фашистский ас-истребитель, затаясь, как бандит с большой дороги, выжидал где-то в стороне момента, и когда наш самолет заходил на посадку, пристраивался к нему в хвост — не всегда можно было обнаружить вражеский истребитель в темноте стрелку-радисту и воздушному стрелку из задней кабины, да и осмотрительность их несколько ослабевала: идем же на посадку, под нами родной аэродром, полет, считай, благополучно окончен… — и плохо тогда было экипажу такого самолета.
На всем аэродроме царствовали темнота и тишина.
Темнота потому, что, дабы не демаскировать аэродром, запрещалось не только любое освещение, но и курение. Правда, некоторые особо заядлые курильщики потихоньку, вопреки запрету, — слишком тягостным было ожидание результатов вылета — курили скрытно от начальства, накрывшись шинелью или самолетным чехлом.
Тишина потому, что ничто не интересовало никого, кроме сведений о находящихся в воздухе экипажах. Она начинала понемногу нарушаться, когда от экипажей один за другим стали поступать долгожданные кодовые сигналы: «Прошел контрольный ориентир», «Задание выполнил», «Иду на точку».
Сигналы свидетельствовали об удачном выполнении боевой задачи, что вызывало вполне объяснимое оживление на старте и понятное желание поделиться мнением с кем-то о любых приходящих в голову мыслях: о том, что неплохая погода, что уже рассвет скоро; что жаль, что вчера (которое незаметно перешло в сегодня) на танцах не пришлось побывать… Обменивались мнениями и по вопросам, связанным с происходящим в воздухе, о достоинствах и недостатках того или иного экипажа, летчика, штурмана, стрелка-радиста… В общем, почти каждому хотелось как-то скрасить томительное ожидание.
Чхиквадзе, накрывшись шинелью — ночи были еще прохладными, — и расположась рядом с главным инженером полка Чекаловым, тоже обменивался с ним ничего не значившими репликами вроде таких, как: «не жарко», «новолуние, темная ночь — это хорошо, труднее будет фрицам наших обнаружить», «скорей бы уж прилетели наши, дай бог, чтобы у них все было хорошо»… Как бы они ни хотели казаться спокойными, внешне безразличными к происходящему, все их помыслы в конце концов сводились к одному, что волей-неволей проявлялось и в репликах, — беспокойству за находящиеся в ночном небе экипажи.
Вдруг более чуткий Чхиквадзе замолк на полуслове последней реплики и, уловив обостренным слухом то, что еще никому не было ведомо, приглушенным голосом, почти шепотом проговорил:
— Лэтит…
— Кто летит, где летит?! — всполошился, крутя головой, Чекалов и посмотрел на светящийся в темноте циферблат своих наручных часов. — Нашим еще рано, минут через тридцать первые машины должны возвратиться… подожди, подожди… — И до него стали доноситься сначала еле различимые, но с каждым мгновением усиливающиеся, идущие со стороны запада воющие с надрывом звуки — так завывали лишь дизельные двигатели немецких бомбардировщиков. Уверенно заключил:
— Немец… — и, переждав несколько секунд, добавил: — Наверное, не к нам — у нас же светомаскировка…