— Пачему так гавариш? Когда Чхиквадзе бэжал к фашистам? Зачэм завеем нэправду крычишь? Так нехороший чэловэк только гаварит можэт!
… И как ни оправдывался и ни извинялся перед Чхиквадзе Чеботок, клялся, что он и не собирался обидеть своего доктора, что он хотел только пошутить и, как сейчас понимает, нехорошо пошутил, что он сам, ей-богу, испугался еще больше доктора — бомбы, они и есть бомбы, чтобы их бояться — и чуть было сам не побежал куда глаза глядят, да увидел, что бомбы-то в стороне взорвались… Чхиквадзе никак не хотел простить нанесенную ему при всем честном народе обиду…
Еще долго всем, находящимся в квадрате и тактично не замечавшим «конфликтного» разговора Чеботка со своим доктором, слышались их голоса: громко-взволнованный — Чхиквадзе и тихо-умиротворяющий — почти просительный — Чеботка.
Однако их голоса постепенно начали звучать ближе к одной — дружественно-мирной — тональности. Чхиквадзе, конечно, давно понял, что его поведение в «экстремальной» обстановке для наблюдающих со стороны было действительно комичным. А вот ему, Чхиквадзе, тогда было совсем не смешно… Но и по-человечески Чеботка со товарищи понять можно: как же не сострить, не дать выход распирающей их радости от минувшей для всех грозной опасности?! А тут он, их доктор, как ненормальный куда- то сломя голову бежит. Вот у него, Чеботка, и вырвались волей-неволей обидевшие его, Чхиквадзе, слова. А так, парень-то он неплохой.
Их окончательное примирение состоялось, когда один за другим, выполнив боевое задание, приземлились самолеты полка. Боевой вылет оказался удачным. В таких случаях настроение у всех заметно улучшалось, шутки и остроты слышались чаще и, кого бы они ни касались, воспринимались вполне добродушно: хорошо, сейчас ты меня «подначил», потом я тебя на чем-нибудь «подкузьмлю». Это обстоятельство не могло не повлиять на полное примирение.
…Через несколько дней, при возвращении с боевого задания, у самолета Чеботка отказал двигатель. Выполнить посадку с одним работающим двигателем ему не удалось: самолет упал в прилегающий к аэродрому лес, смяв ажурную переднюю кабину и похоронив под своими обломками штурмана Медведева. Стрелок-радист и воздушный стрелок не пострадали — отделались «легким испугом», а вот сам Чеботок поломал ногу и был направлен в военный госпиталь. Что поделаешь — война…
Уже под Тулой, откуда полк наносил мощные массированные удары по вражеским позициям на Курской дуге, друг Чеботка — штурман эскадрильи Виктор Добринский, получил от него письмо, в котором, сообщая о своем здоровье, Чеботок сделал приписку: «А как там наш доктор? До сих пор при бомбежке в сторону Германии бегает? Привет ему от меня…»
Когда Добринский, лукаво улыбаясь, «информировал» Чхиквадзе о привете от Чеботка и беспокойстве насчет «бега в сторону Германии», тот попервоначалу «кровно» обиделся — взыграла горячая грузинская кровь. Сгоряча даже обратился по этому поводу к начальнику СМЕРШа полка Сергею Дворядкину: неужели он, Чхиквадзе, в самом деле трус, паникер и перебежчик? Тогда ж, под Усманью, это случайно получилось…
Потом, поостынув и вспомнив в подробностях события той весенней ночи, умиротворяющий голос Чеботка, свои маловразумительные действия, он, с огорчением переживая проявленную недавно горячность и невыдержанность, думал: а все-таки хороший человек Иван Чеботок — не забывает своего доктора.
А вскоре, при состоявшейся встрече с Добринским, в ответ на его лукавую улыбку благожелательно проговорил: «Ну и насмэшник этот Иван!»
Такими сквозь ретроспективную призму многих лет представляются мне наиболее запомнившиеся начальники нашего славного 6-го — 345-го Бомбардировочного Авиационного Берлинского ордена Кутузова полка Дальней авиации. Запомнились они и, хотя на это никогда ничье внимание не обращалось, считалось, что все мы — просто советские люди, своей многонациональностью. Действительно: все полковое летное начальство — Дорохов, Салов, Еремин — исконно русские; начальник штаба — Калиниченко — коренной украинец; полковой врач — Чхиквадзе — кровный грузин; всезнающий по вопросам фронтовой обстановки, прославленный исключительной работоспособностью и оригинальной поговоркой «какого хрэна» заместитель начальника штаба Резник — истинный еврей.
Но боевую историю полка, его славные дела творили не только и не столько начальники, но весь личный состав — летный и технический, мужчины и женщины, рядовые, сержанты и офицеры. О многих из них, дорогих моих однополчанах, о их жизни, делах и заботах будет особый разговор.