Саня известен был далеко за пределами полка как лучший в дивизии футбольный вратарь и вообще как спортсмен, всегда готовый отстаивать спортивную славу полка в любом виде соревнований, что он вполне успешно и делал. И еще он был примечателен тем, что время от времени напевал на известный утесовский мотив куплет: «У меня есть тоже Халымончик, на шестерке я его вожу, и пока меня он не тревожит, от него с ума я не схожу». «Шестерка» — номер Саниного Ту-2, мы с его экипажем были в одном звене, которым командовал замкомэска Первушин. А Коля Халымончик — Санин штурман. Он на это не обижался. На дружеский юмор у нас в эскадрильи не обижался никто.
Так вот, Саня проверялся в технике пилотирования. После того, как, возвращаясь из полета в зону, он вполне нормально «притер» спарку у посадочного «Т», в конце пробега самолета Семенов ровным голосом — он никогда голоса не повышал — приказал:
— Еще два полета по кругу.
Саня зарулил на исполнительный старт, на линии которого, в удалении шести-семи метров от взлетающих и садящихся самолетов, облюбовал себе «наблюдательный пост» дежурный по полетам инженер Болдин, внимательно — с карандашом и блокнотом — наблюдающий за действиями экипажей при взлете и посадке каждого самолета.
…В «квадрате», где каждый занимался своим делом — кто готовился к полету, кто следил за находящимися в воздухе самолетами, кто подготавливал к очередному вылету только что заруливший самолет, — вдруг раздался чей-то громкий крик: «Смотрите, смотрите… что на старте!!!»
Взоры всех, кто бы чем ни занимался, одновременно, как по команде устремились в сторону старта и самолета- спарки на нем, на фоне которой маячила невысокая фигура Болдина.
А там… с Саниным самолетом творилось что-то непонятное: он стал сначала медленно, мелкими рывками, а потом все быстрее и быстрее поднимать нос, в кабине которого, ничего не понимая, крутили головами Саня и Семенов, затем на мгновение замер, клюнул, совсем по-птичьи, приподнятым носом, как бы присел и… все убыстряющимися рывками начал разламываться в том месте, где его хвостовая часть — в начале задней кабины — крепилась к центроплану.
Синхронно с рывками переламывающегося самолета приседал все ниже и ниже, разводя руки все шире и шире, также рывками, Болдин. Так что, когда нос самолета поднялся градусов под восемьдесят к горизонту, а хвостовая часть в месте перелома коснулась земли, Болдин, с широко раскинутыми в стороны руками, оказался сидящим на траве аэродрома.
В довольно-таки интересном положении оказались и Саня, и Семенов. Они полулежали на спинках своих сидений, а на уровне Саниной головы, почти в горизонтальной плоскости, продолжали некоторое время вращаться лопасти винтов, хотя самолетные двигатели своевременно были выключены.
У разломанного самолета образовалась небольшая толпа, в которой был и Дорохов. Пока три-четыре человека помогали выбраться из кабины поочередно Семенову и Сане — стрелку-радисту помощь не требовалась, — Дорохов подошел к не успевшему подняться с земли Болдину, временно исполняющему обязанности инженера полка:
— Вставай, инженер, надо что-то делать, взлетную полосу освобождать — другим самолетам садиться надо…
— Ясно, командир, все будет сделано по науке, — ответил Болдин, поднимаясь и прикидывая в уме, как, с чьей помощью и куда переместить переломленный надвое самолет, не причинив ему дополнительных разрушений: будут же обязательно выяснять причину аварии…
А Саню и Семенова засыпали вопросами: что, как, почему?.. На что они оба разводили руками — сами ничего не понимали. В воздухе самолет вел себя превосходно, при посадке и рулении лишних перегрузок не испытывал — не было ни «козлов», ни резких торможений, ни крутых разворотов, и поле аэродромное было сравнительно ровным. Вот, может быть, при прогазовывании высоко хвост подняли, а потом, готовясь к вылету, резковато его опустили…
О случившемся сразу стало известно в дивизии, оттуда незамедлительно доложено в Москву. Буквально через десять-пятнадцать минут «сверху» последовала команда: «Ковер!» — срочная посадка находившихся в воздухе самолетов Ту-2 и в тылу, и на фронте. В то время на таких самолетах воевали полки дивизии полковника Скока — будущего командира нашего 6-го бомбардировочного авиакорпуса.
И у нас полеты сразу же прекратились. А злополучную спарку, в том виде, в каком она оказалась после аварии, бережно расположили на разложенные самолетные покрышки на тракторных санях и, под руководством Болдина, отбуксировали в надежное — около самолетного тира — место.