А вот сейчас, когда после сброса бомб, развернув прицел на 180° и убедившись, что ни одна бомба не зависла, все они сброшены на «взрыв», а затем, переместив индекс углов визирования прицела на величину угла отставания бомб и держа большой палец правой руки на кнопке пуска аэрофотоаппарата я, уткнувшись в оптику прицела и с понятным нетерпением ожидая взрыва бомб, почему-то подумал: «Наверно, моя Машенька, — дружил я тогда с симпатичной девушкой-связисткой из подразделения связи дивизии, будущей спутницей всей моей жизни, — сидит у радиостанции и тоже с понятным нетерпением ожидает кодового радиосигнала флагманского радиста нашей группы о выполнении задания…»
Наконец-то — мощные взрывы наших бомб. Точно по цели. Выполняю фотоконтроль, закрываю бомболюки — теперь можно и противозенитный маневр выполнять. Но… В это время наша «пятерка» вздрагивает, как от сильного удара. Небо вокруг нас внезапно наполнилось зловещими клубами серо-грязного дыма, которые росли, вздувались, лопались ослепительными вспышками впереди и справа — эскадрилья попала в облако разрывов зенитного залпа противника, потом в нашей девятке что-то произошло. Что — я сначала не понял. В памяти запечатлелось: сплошная завеса дыма, а сквозь нее — яркая вспышка и клубящийся дымный султан, вознесшийся посредине и чуть сзади самолетов Бабурова и Первушина, беспорядочно метнувшиеся вправо самолеты звена Зинакова, оставшийся в одиночестве самолет Игонина…
И опять в этот момент в голове возникло совершенно вроде бы и не к месту, и не ко времени чересчур рассудительное сравнение: а ведь наша эскадрилья, если смотреть снизу, в плане — равносторонний треугольник, в углах которого расположены самолеты ведущих — Бабурова, Зинакова, Жукова. Разрывы обрушившегося на эскадрилью зенитного залпа пришлись по вершине этого треугольника и левее самолета Бабурова. Поэтому осколки зенитных снарядов могли только задеть наше звено, а вот игонинская «одиннадцатая» оказаться вне поражения смогла лишь по «счастливой» ошибке Ивана Дубских, она же сзади оказалась…
Спустя мгновение — и в самом деле получается, что весь боевой путь из мгновений складывается — мы «выскочили» из дымного облака и… перед нами предстала удручающая картина: впереди и справа прямо на наших глазах разваливался, как карточный домик в замедленной киносъемке, бабуровский самолет. Сначала как-то исподволь, как бы короткими рывками, отвалилась левая плоскость. Самолет стал медленно, а затем все быстрее и быстрее вращаться по неимоверно-чудовищной спирали, распадаясь на все более и более мелкие части… Из самолета Первушина, к которому, после того как обрушились вниз обломки самолета Бабурова, устремилась игонинская «одиннадцатая», вдруг вырвался длинный язык пламени, стало видно, как один за другим отделяются от объятого огнем самолета маленькие, на фоне огромного голубого неба, фигурки его экипажа — раз… два… три… Четвертая фигурка буквально вырвалась из пылающего, перешедшего в крутое пике уже и не самолета, а огненного факела, оставляющего за собой длинный хвост огня и черного дыма… Резко под нас ушла игонинская «одиннадцатая»…
И над падающими вниз обломками самолета Бабурова белыми одуванчиками раскрывались купола парашютов тех наших боевых товарищей, которым удалось выброситься из кабин своего разрушающегося самолета. Купол одного из них, попав в огненный след падающего со все возрастающей скоростью первушинского самолета, ярко — как тополиный пух от зажженной спички — вспыхнул, и кто- то, не то из бабуровского, не то из первушинского самолета, камнем устремился к земле, навстречу своей скорой и уже неизбежной смерти, неумолимо приближающейся к нему, вместе с надвигающейся на него все ближе и ближе земной поверхностью.
Мы просто-таки замерли от неожиданности: вот ведь, секунды назад, все они были живы, здоровы, а сейчас… Особенно мучительно переживалась обреченность того, со сгоревшим парашютом… Нам много раз приходилось смотреть смерти в глаза и видеть, как безжалостно она уносила наших боевых товарищей: война есть война, без жертв она бывает только в ура-патриотических рассказиках да отретушированных кинофильмах. И каждый раз для нас, оставшихся в живых, их смерть отзывалась острой, как укол иглы, болью в наших сердцах, горечью утрат, большим несчастьем. Но сейчас мы видели еще живого, но уже обреченного — и все понимающего — именно этого нашего боевого друга-товарища. Видеть такую картину было непереносимо тяжело…