Когда мы пришли в себя — все только что происшедшее промелькнуло перед глазами в один чудовищный, невообразимый и непоправимый миг — очнулись и огляделись, до нас «дошло», мы поняли, осознали, что в этом огромном безоблачном небе над серыми вблизи, а не голубыми, как казалось издали, водами Балтики и территорией противника, наш самолет оказался единственным — всех остальных разметал тот злополучный взрыв снарядов зенитного залпа…
Мы снижались как очумелые, взяв курс на свою территорию не только для того, чтобы сбить с толку зенитки противника — им, очевидно, было не до нас, но, вернее сказать, из-за желания побыстрее покинуть это гибельное, как нам казалось, для нашей эскадрильи место.
Вдруг — мы-то полагали, что все неприятности остались позади, — нас встревожил раздавшийся в шлемофонах взбудораженный крик Тихонова:
— Бензин! Бензин!
Мы с Иваном смотрим: на приборной доске — полный порядок. Давление масла — в норме. Топливомер показывает, что бензина еще много. И приборные стрелки других индикаторов показывают то, что они должны показывать.
А в наушниках опять режет слух крик Леши Тихонова:
— Бензин! Из правой плоскости! Бензин!
Оказалось, что удар, полученный нашей «пятеркой» после сброса бомб, был вызван не только ударной волной взрыва залпа зенитных снарядов; один из этих снарядов ударил в правую плоскость, пробил ее, но, к нашему счастью, разорвался выше. В сутолоке происходящего в то время мы этого не заметили. А вот сейчас, посмотрев повнимательнее вправо, я «узрел» с внешней стороны двигателя рваную пробоину, из которой сильной струей выбивался бензин, сразу же превращаясь в почти невидимую прозрачную пелену, стелившуюся позади плоскости, как шлейфом, покрывавшую хвостовую часть самолета и кабину стрелка-радиста и стрелка.
Я — Ивану:
— Разворачивай потихоньку влево, выключай правый двигатель, можем сгореть…
Иван, с трудом осознавая сложившуюся ситуацию — по приборам-то все в порядке, а правую плоскость за двигателем ему совсем не видно: сидит-то он впереди и бронеспинка мешает — вводит самолет в малый левый крен и, одновременно, плавно отводя сектор газа на себя, выключает правый двигатель. Говорит озабоченно:
— Пошли на вынужденную, давай курс на запасной…
Лучший вариант-запасной аэродром Лабиау. Рассчитываю и даю Ивану курс на него. Вернее, — слов, кажется, недостаточно — показываю значение курса острием штурманского карандаша на индикаторе компаса. Иван молча кивает головой: понятно. Смотрю вправо: лопасти винта двигателя по инерции еще продолжают вращаться, бензиновая пелена несколько уменьшилась в размерах — наверное, бензин в баках правой плоскости кончается, да и боковым потоком воздуха ее относит от хвоста самолета вправо, мы же в левом развороте…
Зуммером вызываю заднюю кабину:
— Как там у вас?
— Вроде лучше, перестало заливать, — уже спокойно отвечает Леша, — куда идем?
— На вынужденную, в Лабиау…
На одном левом двигателе… Все-таки еще раз хочется сказать: хорошую машину сделал Туполев. Выполняя плавные развороты влево, в сторону «здорового» двигателя, мы доводим «пятерку» до запасного аэродрома. Заходим на посадку. Сначала выходим в горизонтальном, с небольшим левым креном, полете на посадочный курс. Затем, теряя скорость и высоту, выпускаем щитки и шасси, постепенно убирая крен и обороты единственного двигателя, приземляемся у «Т» на почти высохшее летное поле аэродрома Лабиау.
Мы усталые, вспотевшие — сказывалось напряжение последних минут полета — медленно вылезли из кабины на правую плоскость. Постояли, ошеломленные окружившей нас тишиной и спокойствием, по-весеннему теплым воздухом, ярким солнцем. Война здесь давала о себе знать лишь приглушенными расстоянием отзвуками далекой артиллерийской канонады, доносившейся со стороны Кенигсберга, редкими колоннами бомбардировщиков в небесной выси, да стайками штурмовиков Ил-2, в сопровождении «Яковлевых» и «Лавочкиных», бреющим полетом проносившихся над нашими головами. Ну и несколькими боевыми самолетами, совершившими, как и наша «пятерка», вынужденную посадку, напоминала о себе война.
Но после «воздействия» на наши уши в течение более чем двухчасового полета оглушительного рева мощных двигателей «пятерки» все звуки, которые улавливал наш притупившийся слух, казались нам райской музыкой.
По плоскости мы, как с горки, соскользнули на землю, где, внимательно оглядывая нас — все ли в порядке, уже находились взволнованные пережитым «хозяева» второй кабины. Все вместе, «кучей», подошли мы к правому двигателю. Поглядели, пощупали пробоину. Молча. Каждый из четверых. И тут, наконец, мы смогли позволить себе обдумать, взвесить то, что только что было, и даже удивиться: как это нам удалось выбраться невредимыми из той злополучной воздушной кутерьмы, которая творилась над Розенбергом.