Технический состав других эскадрилий — в полку все были в курсе событий боевого вылета — с удивлением провожал глазами странную процессию. Как же те, которых все считали погибшими, вернулись, как с того света, на самолете Зинакова? Что они — в воздухе пересаживались, что ли?
При подходе к штабу несколько человек из нашего «окружения» забежали вперед, нарочито торжественно, как для важных персон, открыли входную дверь, затем, пропустив нас вперед, без стука, так же торжественно — дверь в кабинет командира полка и, после того, как мы предстали перед удивленными Дороховым, Саловым, Ереминым и Калиниченко, бережно и тихо ее прикрыли…
И опять домой…
На другое утро, еще до рассвета, на лендлизовском американском «студебеккере», мы — Иван, я, Вася Рухлов — в крытом кузове (в кабину сесть никто не изъявил желания, всем хотелось побыть вместе, пообщаться на «свободные» темы хотя бы в дороге) — захватив с собой бензиновый бак, двигались в направлении к Лабиау, к нашей «пятерке».
И опять, как и накануне, мы видели следы недавних боев во всей их неприглядности и жестокости, но не с высоты птичьего полета, а вот так, непосредственно, вблизи. Наглядевшись на разбитую военную технику — искореженные остовы автомашин, танков и артиллерийских орудий, обломки самолетов, на разрушенные здания и мосты, на выжженные поля и леса, на развалившиеся здания в редких селениях, на вздувшиеся трупы домашних животных и видневшиеся под неглубокой пеленой остатков снега подозрительные, похожие на неубранные человеческие трупы бугорки, наш Иван грустно проговорил:
— Нет, ребята, все-таки воевать в воздухе приятнее: погибнуть шансов, конечно, больше, врагу ты виден и с земли, и в воздухе — в окоп или иное укрытие там не спрячешься — но, по крайней мере, не приходится, как в пехоте, такие страшные картины видеть…
Чуть ли не с криками «Ура!» встретили нас у «пятерки» Леша Тихонов и Паша Еропов. Говорят: соскучились, хотя со времени нашей разлуки и суток не прошло.
…Все мы, под руководством Васи Рухлова — в том числе и Иван (командир беспрекословно выполнял все, что требовал Вася) — занялись ремонтом пробитой снарядом плоскости. Хотелось «пятерку» побыстрее в боевое состояние привести. И привели. Привели за один день. А потом целых два дня не могли улететь — летное поле аэродрома раскисло от кратковременных весенних дождей. И даже лучи нечастого в прибалтийском небе солнца, сиявшего ярко-ярко, как бы радуясь небывало ранней и теплой в этих местах весне, не успевали подсушивать взлетную полосу до состояния, позволяющего руление и взлет нашего самолета.
В такие светлые солнечные часы думалось: а может быть, небывало светлой, теплой и радостной стала весна этого года потому, что она — Весна Победы?
Но и теплые весенние дни нас не радовали. С грустью следили мы за Ту-2 нашего и других полков, стройными девятками идущими мимо запасного аэродрома, прямо над нами. Тайно завидовали нашим однополчанам, находящимся сейчас в воздухе, в своих самолетах. Обидно было, что нет среди них ни нашей вполне исправной «пятерки», ни нас. Они — там, им хорошо — делают свое нужное, хотя и опасное дело. А мы — вот, хоть пропадай пропадом из-за того, что взлетная полоса как следует не просыхает от коротких, но обильных дождей. Поэтому с большим упорством, не один раз в день «исследовали» мы взлетную полосу: не просохла ли она, не выдержит ли наш самолет, нельзя ли уже взлететь. Поэтому не один раз упрашивали временного коменданта — «хозяина» аэродрома — дать нам разрешение на вылет: воевать же надо! И когда, вероятно, чтобы отвязаться от нас, комендант пообещал подумать, возможно, к концу прояснившегося дня и дать такое разрешение, мы, не дождавшись к вечеру официального «добро» на вылет, взлетели, так сказать, «приказу вопреки», тем более что полетный лист на наш перелет был подписан самим майором Саловым и моральное право на его осуществление мы имели.
Через пятьдесят минут полета наша «пятерка», под одобрительные взгляды присутствующих на аэродроме, зарулила на свое стояночное место.
На другой день — 25 марта — снова боевая работа. И первый вылет — снова на Розенберг.
В последних числах марта в полк вернулся экипаж капитана Первушина, самолет которого сгорел над Розенбергом. Его штурман Миша Кузнецов горестно поведал нам о трагической судьбе своего командира.
…Направив горящий самолет в сторону наших войск, подав команду экипажу покинуть его, и выждав, пока она не будет выполнена, — настоящий командир, каким и был Петр Первушин, всегда покидает подбитый самолет последним — он, из-за возросших перегрузок, был вынужден снова выбираться из самолета способом «срыва», раскрыв парашют еще находясь в кабине. Мгновенно взбухший от встречного потока воздуха парашют буквально выдернул Первушина из кабины, но… к несчастью, правая шайба стабилизатора своего же, пылающего, резко перешедшего в крутое пике самолета, ударила его по голове. Парашют бережно опустил Петра Петровича Первушина на нашу территорию — уже мертвым…