9 апреля. Боевой вылет, если смотреть со стороны, прост, как пареная репа: согласно приказу две-три полковые девятки устремляются туда, куда надо, делают там то, что требуется, и сразу же возвращаются на аэродром. Все. Боевое задание выполнено. Не война, а что-то вроде воздушной прогулки.
На самом деле каждый боевой вылет — это сложный во всех отношениях — психологическом, физическом, умственном, моральном — комплекс действий экипажа, направленный на одно: выполнение боевого задания.
В боевом полете, особенно на боевом курсе, мы, каждый из нас, — комок нервов, в ожидании того, что предстоит увидеть, ощутить, выполнить через ближайшие две- три минуты. Наше внимание напряжено до предела; и хотя мы внешне спокойны, в этом спокойствии прячутся неведомые и не всегда понятные нам самим, скрытые, до нужного момента, силы. Они проявляются, когда потребует обстановка полета и порожденная ею ситуация, проявляются самым необъяснимым образом. Но, проявляясь, они, эти силы, позволяют выполнить экипажу, казалось бы, невыполнимую задачу, найти выход из, казалось бы, безвыходного положения, явить пример беззаветной взаимовыручки и самопожертвования во имя спасения боевого друга-товарища, когда, казалось бы, следовало что-то делать только для спасения своей жизни; оказаться, наконец, живым и здоровым и заявиться, как с того света, перед своими фронтовыми друзьями, когда, казалось бы, они, верные твои соратники, могли лишь теплым словом вспомнить о тебе: был, вот, хороший человек, верный друг, с которым в любой бой можно было идти…
Такие мысли обуревали мою голову в то время, когда перед нами, вынужденно отдыхающими от полетов, — погода опять испортилась — вдруг, как с того света, заявились подбитые позавчера над Кенигсбергом Коля Зинаков и его штурман — Пермяков Иван; когда с неослабным интересом и вниманием слушали мы их, до неузнаваемости грязных и оборванных, безмерно усталых, но чрезвычайно довольных тем, что их «одиссея» закончилась, они — среди своих.
А поведали они нам о том, что пришлось им пережить, перечувствовать за последние 48 часов.
…Их «семерка» уже в конце боевого пути, перед самым сбросом бомб, оказалась в центре разрывов зенитного залпа.
И в этот же момент стрелок-радист Паша Шубин закричал по СПУ:
— Командир, горим!
Какая-то неведомая сила заставила Колю нарочито спокойно ответить:
— Ясно, без паники… — и продолжать выдерживать боевой курс: боевое задание должно быть выполнено, несмотря ни на что.
Только после громкого восклицания штурмана, занятого лишь прицеливанием: «Бомбы сброшены!» — он, пытаясь сбить пламя, охватывающее правую плоскость, резко, со скольжением и потерей высоты, развернул самолет влево, в сторону своей территории, успев сообщить по радио: «Горю, иду на вынужденную!..»
«Семерка», оставляя за собой шлейф огня и дыма, стремительно снижается…
Диалог Коли со штурманом:
— Горим? Огонь не уменьшается? Посмотри, мне плохо видно…
— Горим, Коля. Надо садиться или прыгать…
— Прыгать поздно — мала высота… И к фрицам можем попасть. И со стрелками что-то стряслось — они вот молчат…
— Территория уже наша. Смотри — впереди поляна. Может, на наше счастье, без мин. Сажай на живот…
— Все, сажусь… держись крепче…
Горящий и почти неуправляемый самолет, рубя лопастями винтов и сбивая плоскостями макушки зеленеющих распускающимися почками деревьев, рухнул, просто-таки чудом не развалившись, на размягченную от весенних дождей и еще не покрывшуюся травой поляну, прополз два десятка метров по ней, поднимая вокруг себя фонтаны грязи и, завалившись на левое крыло, замер.
Иван, а за ним и Коля, выбравшись из непривычно низкого, распластавшегося по непролазной грязи, горящего самолета, бросились к перекошенной и искореженной при такой посадке второй кабине, откуда доносились негромкие стоны с невнятными и непечатными ругательствами обессиленных и неспособных выбраться наружу стрелка- радиста и стрелка: оба были тяжело ранены. С трудом, сквозь огонь, чад и дым горящего самолета — при ударе о землю пожар вспыхнул и на разрушенной левой его плоскости — через турель стрелка-радиста (хорошо еще, что колпак кабины перед вылетом, как обычно, был снят) вытащили они своих отяжелевших боевых друзей, буквально поволокли почти бегом — откуда и силы взялись — один — радиста, другой — стрелка в сторону от превращающегося в огненный факел самолета.