За первым бугорком, метрах в двадцати от самолета-факела, Коля уставшим голосом, хрипло скомандовал:
— Ложись!..
Они, опустив на мокрую землю раненых и, дыша, как загнанные кони, плюхнулись рядом, прямо в грязь.
И вовремя. Тотчас же, как будто продолжая повиноваться Колиным командам, «семерка» взорвалась. Прощальным салютом грохотали рвавшиеся в огне пылающего самолета запасы патронов к пулеметам и снарядов к пушкам, взметывая ввысь струи разноцветных трасс…
Посади Коля свою «семерку» чуть позже, опоздай он вместе со штурманом с вызволением своих друзей на какие-то секунды — а не сделать этого они не могли — едва ли кто-нибудь из его экипажа остался бы в живых…
Коля и Иван сумели доставить своих раненых товарищей в полевой госпиталь, где им была предоставлена первая медицинская помощь и откуда их перевели во фронтовой эвакуационный госпиталь для дальнейшего лечения.
А они, Коля Зинаков и Иван Пермяков, стали добираться до своего аэродрома. И пешком. И на подводах встречных обозных хозяйственников. Большей частью на попутных автомашинах.
И повсюду они встречали своих «братьев-славян», разных званий и должностей, всегда готовых войти в их положение, помочь всем, чем могли: и сочувствием, и советом, и кормежкой — как по Симонову: «…ели то, что бог послал, и пили, что шофер достал» — и организацией незамысловатого ночлега, и тем транспортом, который та или иная группа «братьев-славян» имела в своем распоряжении. И все это делалось от чистого сердца, душевно, в стремлении вырулить их, попавших в затруднительное положение.
Так они добирались до своего аэродрома. И добрались.
Братьями-славянами на фронте считались не только, например, русские, украинцы, белорусы. Там нам была чужда национальная избирательность. Мы занимались опасным, грязным, тяжелым, но и очень нужным делом — воевали. И любой из нас не думал о том, кто в одном экипаже с ним летит, возможно, на последнее боевое задание; кто идет рядом с ним, возможно, в последнюю атаку на врага; кто ему или кому он помогает, рискуя жизнью, избежать, может быть, смертельной опасности; кто ему или кому он говорит ободряющее слово, сочувствует личной его или кого-то другого касающейся беде, поддерживает пусть даже при незначительном в чем-то затруднении. Любой из нас не думал во всех этих и других непредвиденных и, как правило, экстремальных ситуациях фронтовых дней кто рядом с ним — русский или еврей, украинец или грузин, белорус или татарин. Рядом с нами были наши боевые друзья-побратимы, негласно именуемые «братьями-славянами».
Кстати, после того, как у нас Пашу Еропова заменил другой воздушный стрелок, фамилию его, к сожалению, память не сохранила, наш летный экипаж стал достаточно интернациональным: летчик — украинец, штурман и стрелок-радист — русские, воздушный стрелок — татарин. Но это не мешало нам единым организмом — экипажем — достойно делать то, что нужно было делать на войне.
Мы ведь тоже были братьями-славянами.
Сегодня — выдающийся по неожиданным, приятным и удивительно поразительным новостям день.
Первая такая новость — возвращение Зинакова и Пермякова.
Вторая — ими же принесенная.
…Недалеко от передовой и полевого госпиталя, где они оставили своих раненых-товарищей, у одинокого домика на опушке леса им повстречались… наши комэска Бабуров и флагманский радист Миша Третьяков. Радости от этой неожиданной встречи у обеих сторон не было границ. Еще бы! Самим только-только избежавшим смертельной опасности, случайно, у самой передовой, встретить своих, считавшихся погибшими, эскадрильских боевых товарищей — такое даже на фронте бывает редко!
Оказалось, по их рассказу, что при спуске на парашютах после покидания развалившегося над Розенбергом 19 марта самолета, весь бабуровский экипаж разбросало в разные стороны. Они — Бабуров и Третьяков — приземлились вдали от места приземления штурмана, были пленены и помещены в подвал каменного здания порта.
Непрерывные отзвуки артиллерийской канонады, грохот рвущихся снарядов и бомб, от чего сотрясались стены и потолок подвала, боли от незначительных, но болезненных травм, полученных при покидании разрушающегося самолета и при приземлении, мучительное осознание случившегося с ними непоправимого, казалось, несчастья — в конце войны и попасть в плен! — все это не давало им покоя ни вечером, ни ночью. А под утро…
А под утро внезапно распахнулась дверь подвала и в него, вместе с раскатистыми звуками ближнего боя — взрывами снарядов и мин, лязгом танковых гусениц, тататаканьем пулеметных и автоматных очередей, гулом и гамом человеческих голосов, сквозь которые явственнее и все громче и громче слышалось радующее слух пленников русское «Ур-ра-а-а!..», ворвалась с криками «Гитлер капут!..», «Сдавайсь!..», «Рус Иван!..» толпа гитлеровцев.