Маневрируя курсом и высотой, Салов выводит группу на окраину Берлина, уже занятую нашими войсками, и над озером Хафель у Потсдама плавно разворачивает ее вправо, в обход города с севера.
Мы идем на высоте 300 метров; настроение — лучше не надо: в сложных условиях задачу выполнили, надо думать, неплохо. Можно перевести дыхание, чуть — но не более — расслабиться. Посмотреть, что творится вокруг. И на земле, и, что особенно нас всегда интересует, — в воздухе. Тем более что нам сейчас ничто и никто не угрожает: под нами — наши войска, значит, зенитного огня бояться не надо; над нами и по флангам девяток — «лавочкины», значит, если и встретится на нашем пути заблудившийся «фоккер» — ему не сдобровать. Так что возможность увидеть, что творится в небе Берлина, у нас имеется.
А творится там настоящее воздушное сражение. Наверно, одно из последних сражений, поскольку еще оставшиеся у гитлеровцев считанные аэродромы блокированы нашими истребителями, а авиация противника, как, собственно, и все его войска, на грани разгрома. Но — на грани… Поэтому, огибая город с внешней стороны окружной железной дороги, мы с понятным волнением переводили свои взоры с одного участка берлинского неба на другой.
Оно было заполнено самолетами. И бомбардировщиками. И штурмовиками. И, больше всего, истребителями. И нашими, и фашистскими — где какие — сразу их в столпотворении и не разберешь.
В самом низу на бреющем полете проносились, прокладывая путь нашим, штурмующим центральные районы Берлина войскам, штурмовики Ил-2. В мареве пыли, копоти, дыма, сгустившемся у земли, видны были мелькающие огоньки раскаленных газов у вытянутых вдоль двигателей штурмовиков выхлопных патрубков.
Из-под нижней кромки облаков наносили бомбовые удары по противнику звенья Пе-2 — и с горизонтального полета, и с пикировки. Сброшенные ими и штурмовиками бомбы, вкупе с «катюшинскими» реактивными снарядами, перемалывали Берлин в развалины, сеяли всюду разрушения, пожары, смерть. Берлинцы, пожалуй, заслуженно испытывают на себе невзгоды затеянной правителями нацистской Германии войны. В свое время летчики из люфтваффе причиняли все это жителям многих тысяч городов и сел нашей страны и Европы. Это — справедливое возмездие.
Занимая все пространство над Берлином, замысловатыми молниями проносятся истребители. Весь обозримый кругозор пересекают пунктиры пулеметных и пушечных трасс. Оранжево-красных — немецких, зеленых — наших. То там, то здесь вдруг какая-то трасса оборвется — прямое попадание в самолет — и горящий факел, волоча за собой шлейф черного дыма, устремляется к земле. Иногда над факелом — парашют и маленькая фигурка под ним. А иногда — только факел. А вот, вдалеке — подбитая «пешка», Пе-2, тоже пылающим факелом рушится вниз. Рушится, оставляя позади и выше себя, три, ступеньками выстроенных, раскрытых парашюта. Хоть бы уцелели ребята…
Переключаем СПУ на командную радиостанцию; интересно, что за разговоры ведутся в эфире боевого берлинского неба?
А там слышится голос войны: смесь короткой, четкой, как тататаканье самолетной пушки, речи и наивно-ребяческих — воевали-то молодые — фраз, непечатных ругательств, которые, очевидно, воспринимались не как грязное сквернословие, а как одно из проявлений душевной напряженности человека в сложнейших — на грани жизни и смерти — обстоятельствах.
«Бей!», «Еще один заход!», «Делай, как я!», «Прикрой хвост!», «Горишь, Иван!», «Справа огонь!», «Прыгай!», «Вот тебе, гад проклятый!», «А… не хочешь!», «Так твою!..», «Прощайте, ребята…», «Что ты, дурак, делаешь?!», «Мама, милая…» — вот такого порядка набор слов и фраз услышали мы в наушниках своих шлемофонов. И произносили их те ребята, которые вот сейчас, на наших глазах, на тех самолетах, которые мы видим, — бомбардировщиках, штурмовиках, истребителях, в сложнейших условиях ведут бой.
Вдруг в наушниках наших шлемофонов прозвучал вызов-зуммер, а затем в них раздался приподнято-четкий голос стрелка-радиста Леши Тихонова: «Командир! Радиограмма Салову — и нас касается: «Леопард 101 (позывной Салова). Командующий благодарит за отлично выполненное задание в результате дерзкого налета!»
Я смотрю на своего Ивана. А тот, повернувшись ко мне расплывшимся в широкой улыбке лицом, — ай да мы! — торжествующе потрясал высоко поднятой правой рукой с оттопыренным вверх большим пальцем. Затем, сразу посерьезнев, задумчиво произнес почему-то на родном украинском: «Що ж… воно, мабуть, так и було…»