… В один прекрасный день, почему — не помню, — то ли я опоздал на автобус, который летный состав перевозил, то ли еще что — топал я пешим порядком на построение в полк. А в это время меня нагоняет колонна танков — в сторону моря двигается, на Самтредиа, Сухуми, Туапсе, ну, в общем, на передовую.
А я иду, иду и вдруг — сам не знаю, как это вышло, — раз, поднял руку… И опять — нежданно-негаданно: бац! — танк останавливается.
— Ты чего? — высунулся танкист из башни.
— Парень, — взмолился я, — да вот, на построение полковое опаздываю, подбрось меня до аэродрома, по дороге ведь…
Засмеялся тот:
— Давай, садись, летун!
Я быстренько на броню танковую взгромоздился. Сижу. Радуюсь — удачно-то как получилось. А любопытно: что там внутри-то у танка — заглядываю сверху…
Командир танка заметил меня, ухмыльнулся, говорит:
— Что, интересно?.. Лезь сюда, посмотри, как мы тут устроились…
Залез я, конечно, в танк и — дуем что есть мочи. Танкисты показать мне стараются, на что их Т-34 способен…
Подкатываем к аэродрому. Я уже вылезать собрался — до стоянки нашей эскадрильи совсем близко, она около дороги располагалась. А командир танка спрашивает:
— Куда поворачивать?
— Давай налево, — отвечаю. — А потом, где надо повернуть: направо.
И уж когда около нашей стоянки танк оказался, показал на свой ДБ-3:
— Стоп!
Смотрю на свою самолетную стоянку — что такое? Наших технарей от самолета как ветром сдуло.
Оказывается, после того, как я подал команду «Стоп!», командир танка стал разворачивать башню своей машины так, чтобы мне удобнее было вылезти. Естественно, и ствол башенной пушки повернулся и уставился прямо в направлении нашего самолета. Так уж получилось. Ну, разве приятно, когда около твоего самолета останавливается неизвестно откуда взявшийся танк и направляет свою пушку на тебя, на людей, что были у самолета?.. А вдруг выстрелит?! Вот и запрятались кто куда наши технари… А тут я вылезаю из танка…
Сразу, откуда ни возьмись, окружили меня «спрятавшиеся» представители технической силы:
— Леха! Ну, ядрит-твою мать, вечно ты что-то придумаешь! Перепугал нас всех насмерть… — это Иван Кошелев, механик нашего самолета, выразил общее мнение по поводу моего «танкового» прибытия на стоянку…. Много времени с тех пор прошло. На встрече однополчан в Гомеле, среди друзей фронтовых встретил я — почти тридцать лет не видели мы друг друга — этого самого Ивана Кошелева. Он, как узрел меня, сразу завопил:
— О-о-о!.. Танкист!.. Здорово!..
Я смотрю на него:
— Какой я тебе танкист?
— А ты что? Забыл, что ли?.. А помнишь, как на танке на стоянку нашу прикатил?..
Честно говоря, об этом эпизоде я уже давно забыл. А вот он напомнил о том, как я приперся на стоянку в «составе» экипажа Т-34.
А встреча с Калиниченко произошла так.
Через час-полтора после моего «танкового» прибытия на аэродром по стоянке эскадрильи прозвучала команда: «Сальников! В штаб!»
Я — в штаб. А там… А там меня этот товарищ Калиниченко поставил по стойке «смирно!» и произвел мне форменный разнос: какое я имел право, как позволил себе такое самовольство — на танке появиться на аэродроме?
Да если бы разнос как разнос, пусть даже со взысканием… Так он же буквально измывался надо мною, правда, по всем правилам строевого устава. То кричит: «Налево!», то: «На-пра-а-во!», то: «Кру-у-гом!» И так несколько раз. Ну что тут сказать? По крайней мере это глупо.
Я что ж… Я все его команды выполняю, смотрю на него и думаю: ах, ты, гад такой! Что ж это ты надо мною издеваешься?! Ну, старался я не опоздать на полковое построение, хотелось побыстрее до аэродрома добраться. Да я бы для этого попытался любой попутный транспорт использовать, который бы мне встретился… Ну, так или не так?.. А ты на меня — криком… Муштрой…
Отпустил он меня. Но, видно, произвел я на него не совсем приятное впечатление. Как же: не покаялся, не раскаялся, не сказал, что больше такого не будет… Вот с этого все и началось…
Всем известно, что летчики, как правило, народ суеверный. У каждого почти имеется свой талисман, примета, наличие которых вроде бы охраняет его в боевом полете.
Кто-то брал с собой в полет, например, одни и те же довоенные перчатки-краги, некоторые штурманы — один и тот же, даже не карандаш, а огрызок карандаша. Другие считали необходимым, чтобы в полет их провожал «счастливый» человек. Вот наш командир эскадрильи капитал Баталов всегда требовал, чтобы двигатели его самолета перед боевым вылетом запускал не техник самолета, а эскадрильский инженер Болдин, которого он считал таким «счастливым» человеком.