— Понятно!.. — громогласно пронеслось по строю.
— Кто хочет пойти в поиск? — повел глазами с правого фланга на левый и обратно майор. — Два шага впе-е-ред… марш!
Да-а-а… Что б вы подумали? Все, как один человек, кто был в строю, 30–40 штрафников, два раза вперед шагнули!
— Не-е-т, не-е-т, — аж улыбнулся майор, — столько много в этот раз на поиск не надо. Но это вы — молодцы, что у вас такой порыв идти на боевое задание… Попробую сам подобрать подходящую команду, небольшой опыт в таком деле у меня имеется…
И — опять идет перед строем — выбирает…
— Вот вы, — тыкает пальцем в грудь штрафника, потом другого, — вы, вы… — видно, по физическим данным ребят подбирает. Подходит ко мне:
— Ну, а вы как — пойдете или нет?
— Пойду, товарищ майор! — вытянулся я перед ним: хоть бы меня в эту группу захвата «языка» взял…
Помолчал, подумал майор. Кивнул головой:
— Ну что ж… Давайте…
Видно, он чувствовал, что предстоит опасное дело. Уже — потом мы узнали — несколько раз такой поиск проводился в этом районе. И все безрезультатно. С большими потерями. И сейчас ему почти на верную смерть молодых ребят посылать надо… Наверняка многие не вернутся из этого поиска… Что поделаешь: таков удел штрафников…
Но раз был приказ — надо его исполнять. Отобрал он нас — пятнадцать-шестнадцать человек. Отвели нас в отдельную землянку. А там, в той землянке, несколько сержантов — бо-о-о-льши-и-их специалистов — начали нас учить, как проволоку резать, как маскироваться, как ножом орудовать, гранату бросать…
Я во всех этих делах, естественно, — ни бум-бум. А почему? Да потому, что никогда с такими делами связан не был.
Я первых немцев-то, слава богу, вблизи увидел лишь в конце сорок второго года. И то, где бы вы думаете? В Средней Азии. Наш полк тогда перебазировался железнодорожным эшелоном с Кавказа в Рыбинск. Там мы должны были пополняться летным составом и получать другие самолеты. И на какой-то станции повыскакивали наши ребята из вагонов за кипятком. И я выскочил. А навстречу нашему подошел эшелон с пленными. И вот эти пленные немцы тоже повыскакивали из своих теплушек за кипятком. Встретились…
Я смотрю на них и думаю: господи ж ты, боже мой! И это мы против таких фрицев воюем? Так они нас еще и гонят… Такие замухрышки, доходяги…
Так и тут, в штрафбате-то, полагал: да ничего… Мы этих самых фрицев, «языков», поймаем как-нибудь…
Стали мы готовиться к выходу на поиск. На передний край пробрались, понаблюдали за немецкой стороной, местность поизучали. В конце концов решили: нужно захватывать ту фрицевскую смену, которая пойдет на замену наряда пулеметного гнезда. Выследили, где это самое гнездо расположено и как замаскировалось: если смотреть из нашего окопа — справа, наискосок… Все это в светлое время делалось…
Подходит определенное время, где-то около часа ночи. Вся наша группа сосредоточилась в передней траншее, откуда всего ближе до того пулеметного гнезда. Распределились, кому где быть. Я оказался — во гадство! — в самой ответственной группе: в группе захвата. Я и еще два шофера. Они — эти шоферы — в штрафной батальон попали за то, что для своей роты где-то в глубинке у кого-то корову увели и прирезали. Ребят ротных хотели свежатинкой побаловать. Ну, им мародерство и приписали… И — в штрафбат. Но здо-о-ро-о-вые ребята. Физически подготовлены очень хорошо.
Дали нам по кружке спирта — для храбрости. Врезали, значит, мы этот спирт. Вот, как сейчас помню, — никак спирт тот на меня не подействовал. Как воду, похоже, выпил. Переволновался, наверное…
Поползли мы. Впереди — два сапера. Проход нам разминируют. Тихонько так ползут и свое дело делают… Это — вначале. А потом мы до фрицевских окопов двигались самостоятельно.
И вот — доползли до бруствера вражеского окопа. Чувствую: у меня сердце вот-вот разорвется. Стучит, мне кажется, так, что все — и мои новые друзья боевые, что рядом со мной ползут, и немцы там, за бруствером, слышат, как оно колотится… В напряжении весь: вот сейчас что-то произойдет, что-то случится…
Ну, лежим, я уж не помню сколько, с полчаса, может, прошло, тихо вокруг, спокойно. Мы потихонечку перешептываемся — как, да что будем делать, если то-то произойдет или то-то… Один шофер вдруг закурить попытался. Я ему: «Ты что? Смотри!.. Не дай Бог!..»
И вдруг слышим: шелест какой-то в тишине раздался, шорох. Значит, кто-то идет… Ага, точно: идет по ихней траншее смена. Немец. Причем — один! Почему он один идет — непонятно… Посчитал, видно, что ничто ему не угрожает. И потому, наверно, что в пулеметном-то гнезде только один фриц сидит.