Для нашей темы, впрочем, важно другое: строительство последних трех монастырей обусловливается у Никона грандиозными экклезиологическими замыслами. Создание Иверского монастыря (1653-1656) связывается с «перенесением» в Россию благодати св. горы Афонской посредством Иверской иконы Богоматери Портатиссы («Вратарницы»), замечательную копию которой делают по заказу Никона на Афоне и привозят в Россию в 1655 году. Кийский Крестный монастырь (1656-1657 и 1660 год), созидаемый по обету, данному Никоном, как мы помним, за чудесное избавление от гибели на море, связывается с «пренесением» благодати св. земли через посредство кипарисного креста (в полную меру креста Господня), привезенного из Палестины по просьбе патриарха. Наконец, Новый Иерусалим - это не только «перенесение» всего храма Гроба Господня и даже всей святой земли на русскую землю, но и еще нечто гораздо более значительное.
Мысли о постройке храма по образу иерусалимского могли появиться у Никона еще в 1649 году. По свидетельству самого Никона, в это время патриарх иерусалимский Паисий подарил ему кипарисовую модель храма Гроба Господня (своего рода сувенир - изделие, украшенное перламутром и довольно точно воспроизводящее облик этого храма, особенно в плане). Арсений Суханов, в 1649 году отправившийся на Восток, имел задание Никона составить точные обмеры храма Воскресения в Иерусалиме, что он и выполнил в своем «Проскинитарии». Но судя потому, что, став патриархом, Никон начал не с этого замысла, а с создания Иверского монастыря, можно думать, что идея о строительстве подобия иерусалимской святыни еще не вполне созрела в его сознании.
Решающим моментом в созревании замысла о Новом Иерусалиме следует признать появление в русском переводе в 1655 году «Скрижали», о которой уже говорилось. Символичное, духовно-таинственное изъяснение литургии, храмовой архитектуры и священных предметов, содержащееся в этой книге, поразило, как мы помним, не одного Никона. Поместный собор Русской церкви 1656 года признал ее не только «непорочной», но и «достойной удивления». Символический образ мышления «Скрижали», вполне усвоенный Никоном, привел его к величайшему озарению: патриарх воспринял образ палестинского Иерусалима как одновременное отображение «Иерусалима Нового» Небесного (как образ Рая). Две разные идеи русского духовнообщественного сознания и архитектурного творчества соединились в одной точке в сознании патриарха Никона! При этом синтезе обе они претерпели значительное изменение.
Основой, самым сердцем народного благочестия Никон, как и все русские, считал православное подвижничество, находящее свое кристаллическое выражение в монашестве. Оно, недаром называемое «ангельским образом», является преображением, предначинанием на земле Небесного Царства. Монастырь в своем идеале есть община людей, всесторонне связанных друг с другом духом любви и взаимообеспечением в системе различных «послушаний». Монастырь - град Божий посреди земли, остров спасения, прочно отгороженный стенами от «житейского моря, воздвигаемого напастей бурею». Монастырь - наиболее последовательное и яркое выражение Церкви. Не считая домовых церквей в своих палатах, Никон не построил ни одного отдельного (приходского) храма, но только - монастырские.
Как отмечалось выше, в XVI веке понятие Иерусалима прилагалось к Москве - столице могучей и великой Руси. В связи с этим в проекте Бориса Годунова 1600-1601 годов была своя логика: подобие Иерусалимского храма как центральной святыни христанства должно быть в центре Руси и даже в центре самой Москвы, в Кремле. Это было бы последовательным осуществлением Москвы как второго Иерусалима, духовного центра современного православного мира. Если бы Никон воспринял только эту идею, он должен был бы строить подобие Иерусалимского храма пусть не на месте Успенского собора, но все же в Кремле или, по крайней мере, поблизости от него, но обязательно в столице.