Февраль — месяц неверный, месяц кривых дорог и поземок. Поздним вечером завыла пурга над лагерем русских воинов и над станом половецким, затрещал пал, застонал осинник могильным голосом, затянули унылую песню обозленные голодные волки.
Смелые люди — половцы! Всякое они повидали в степях и в лесах, участвуя в распрях русских князей то на одной, то на другой стороне. Сколько раз засыпали они в своих палатках под тревожно-унылую песнь февральских ночей! Ничто никогда не могло потревожить сон уставшего за день воина-половца. Но в ту ночь расшумелась пурга не на шутку.
В стане половцев раздался крик. Из одной палатки выбежал воин. Он озирался по сторонам, махал руками, визжал, дрожал — напугало его что-то очень страшное, такое страшное, что и не вспомнить завтра!
Из палаток половецкого стана выбегали степняки, вид обезумевшего от страха воина напугал их, погнал подальше от страшного места.
В русском лагере, однако, было спокойно. Нервы у воинов князя Андрея оказались покрепче. Ну воет пурга, злится, трещат деревья, волки где-то совсем рядом воют от голода: что же теперь из-за этого не спать? Русские воины спали крепко. Князь Андрей и воеводы, правда, проснулись, вышли из шатров, вслушиваясь в гам-тарарам у соседей. Что случилось?
Растревоженные степняки второпях собрали палатки, сели на коней и покинули союзников.
Утром проснулись дружинники Андрея Юрьевича, узнали о ночном происшествии, подивились да не обрадовались: без половцев, лихих воинов, Луцк взять было непросто.
Пурга, будто испугавшись дневного света, сбежала в дальние края неведомые, солнце блинного цвета выкатилось на небо, напомнив людям о скорой масленице, о весенних радостях. Но радоваться было рано! Защитники Луцка внимательно следили за передвижением опасного противника. Они заметили, что войско Юрия Владимировича не закрепилось на позициях, и решили воспользоваться моментом. Городские ворота распахнулись, из крепости вышел большой отряд и направился в сторону суздальского лагеря.
Андрей быстро оценил обстановку, вскочил на коня, крикнул своим дружинникам:
«Вперед, на врага!» — но воины, спросонья еще ленивые и голодные, не поддержали его порыв. Князю некогда было их кормить, он лишь резким окриком пристыдил дружинников, понадеялся, что этого вполне хватит, повторил команду: «Вперед!» — и поскакал в сторону Луцка.
Хороший был конь у Андрея Юрьевича, азартный. С места в галоп полетел он в бой, вздымая за собой пугливые остатки ночной пурги. И князь, чувствуя азарт коня, сам в бою страстный, нетерпеливый, позабыл, что за конем-то его быстрым ни один наездник не поспевал. Даже если бы очень захотел. Два верных дружинника гнали коней своих во весь опор, едва поспевая за Андреем, а за ними смогла угнаться лишь горстка смельчаков. Впопыхах воины даже забыли взять знамена князя, а он не успел напомнить им об этом.
Ошеломленные дерзкой атакой, защитники Луцка подались назад. Князь увлекся, погнал неприятеля к воротам. Вовремя подоспели два дружинника. Воины Луцка смешались в неуправляемую толпу. Атака на позиции князя суздальского была сорвана. Главную задачу Андрей выполнил. Но остановиться он уже не мог! Если бы он даже, очень трезво рассудив, повернул назад, то его тут же настигли бы вражеская стрела, дротик или копье. Но обстановка была боевая, опасная, некогда было думать.
Андрей колол копьем направо и налево. Конь его боевой топтал врага, дружинники — великолепные бойцы! — не давали противнику опомниться, а братья Андрея, Ростислав и Борис, напряженно всматриваясь в бурлящее скопище воинов Луцка, не могли понять, что там происходит, где бьется Андрей.
Кто-то из неприятелей прицелился из лука в князя, но телохранитель в пылу схватки о главном не забыл, бросился к князю и грудью своей, сердцем остановил полет стрелы. В этот миг дернулся от боли конь Андрея: рогатиной ему вспороли бок. Дрогнул конь боевой, но не упал, продолжал бой. Копье князя сломалось пополам, застряв в груди врага, меч остался у Андрея. Поздно выходить из боя, биться нужно до конца, хоть мечом, а хоть и голыми руками.
Со стен Луцка летели камни, раненый конь истекал кровью, князь совсем рассвирепел… Погиб бы в том бою Андрей, еще не Боголюбский, но уже любимый многими людьми за храбрость в бою, за христианское богопослушание в дни мирные, тихие. Но верный конь его вдруг поднялся на дыбы, вскинул передние копыта вверх, как свеча, застыл на мгновение, напугал врагов до смерти. Остолбенели они, упустили момент. А конь заржал от злости, рванулся, не подчиняясь седоку, и бешеным галопом поскакал к своим, в войско суздальское. Каким-то чувством лошадиным точно угадал он цель, быстро скакал, тяжело дышал, удивляя князя Андрея: что случилось с конем, почему, всегда послушный воле хозяина, он несется с поля боя? Неужто испугался?