25 июля 1662 года, когда Алексей Михайлович отдыхал в селе Коломенском, пять тысяч человек собралось неподалеку от Фроловских ворот. Разгоряченные люди читали подметные письма о грязных делах царского тестя. Затем толпа разделилась: самые предприимчивые и наглые стали грабить богатые дома, а те, кто посмелее, отправились прямо к царю, в село Коломенское.
«Милославского! Матюшина!» — быстро крепли голоса людей.
Царь, узнав о волнениях в городе, повелел тестю и его другу спрятаться в покоях царицы — туда толпа ворваться не рискнула бы, а сам отправился на богослужение. В тишине небольшого уютного храма священник отслужил обедню. Алексей Михайлович, на вид спокойный, не спеша вышел из церкви и увидел бежавших прямо к нему громкоголосых людей. Нет, они не должны были напасть на него. Им нужны были Милославский и Матюшин. Толпа приблизилась к царю.
«Милославского! Матюшина!» — услышал монарх грозное требование и стал голосом тихим, мирным говорить людям уже ставшие для него привычными фразы. Сыск учиним. Во всем разберемся. Всех виновных накажем. Люди с недоверием относились к его обещаниям, нервничали, хватали за пуговицы царской одежды. Люди устали ждать возмездия за манипуляции, им непонятные, с деньгами, им хотелось, чтобы пришло оно побыстрее.
Царь дал им клятвенное обещание во всем разобраться и протянул людям руку. Народу этот жест понравился, и толпа, возбужденная, гордая, все еще злая, но уже не кровожадная, отправилась в Москву.
По пути настроение людей изменилось. Им захотелось принять участие в грабежах. Дом чиновника Шорина, собиравшего с народа пятую деньгу, они разграбили вмиг, схватили сына его пятнадцатилетнего. Тот заблаговременно переоделся в одежду простолюдина, хотел обмануть толпу, выжить. Возраст у него был такой, когда уж очень жить хочется, когда человек начинает понимать ценность бытия, и это прозрение уже делает любого страстным жизнелюбом. Сына Шорина многолюдная толпа узнала. Юношу схватили.
На счастье подоспел посланный царем князь Иван Андреевич Хованский. «Не берите грех на душу, не губите парня!» — просил он, а толпа ему отвечала на это шумно: «Ты человек добрый. Нам до тебя дела нет. Скажи царю, чтобы он поскорее учинил сыск и выдал нам виновных!»
Князь Хованский уехал в Коломенское, толпа с сыном Шорина направилась туда же. «Ты не реви, как младенец, и не дрожи, — говорили люди пленнику. — Мы тебя не убьем. Сейчас скажешь царю-батюшке, что вытворял твой отец, и будешь жить!» Сыну жить очень хотелось.
Толпа встретилась с такой же толпой, возвращавшейся из села Коломенского. Вожаки, схватившие сына Шорина, уговорили возвращавшихся повернуть назад. Мол, у нас есть доказательства, зачем ждать, пока царь учинит сыск? Мы ему поможем. Усилившись, толпа хлынула к царю, не понимая, что Алексей Михайлович без дела эти грозные часы не сидел. Выходя из города, люди даже не обратили внимания на то, что за ними вдруг закрыли ворота: знак тревожный, но толпу не встревоживший. В Москве в это время уже вовсю работали бояре во главе с князем Куракиным, а к Коломенскому спешили три тысячи вооруженных стрельцов. Готовилась расправа. Толпа этого не замечала.
Она ворвалась на царский двор. Алексей Михайлович, проявив исключительное самообладание, спокойно выслушал бредовый лепет сына Шорина, повелел взять юношу под стражу.
«Если не выдашь бояр, — рявкнул кто-то из толпы, — то мы сами схватим их и вышибем палками из них мозги!»
И в этот момент царь отдал приказ подоспевшим стрельцам: «Хватайте бунтовщиков!»
Хорошо организованный отряд воинов принялся за привычную для себя работу. Толпа с ревом разбежалась, но более ста пятидесяти человек, стремясь спастись, утонуло в Москве-реке и еще больше было убито стрельцами. В Москве Куракин тоже старался вовсю: его слуги схватили около двухсот грабителей.
Затем началась расправа.
Почти сто пятьдесят бунтовщиков повесили неподалеку от Коломенского. Многих пытали, отрубали руки, ноги. Кому-то повезло чуть больше: их клеймили буквой «б» — бунтовщик — и отправляли с семьями на вечное поселение в отдаленные уголки страны: в Сибирь, на Терек. Медные деньги, однако, были в обороте еще год. Когда серебряный рубль стал стоить пятнадцать медных рублей, царь наконец отменил медные деньги.