Для Васи всё вокруг было необычным и незнакомым! Теперь-то он знает, что такое метро, о котором ему рассказывала мама. Сколько он мечтал попасть сюда, в это красивое как ему раньше казалось горящее золотом и чистым мрамором подземелье с шумящими поездами! Но, то, что он увидел, не сходилось с его прежним представлением о метро. Это был не тот дворец, который ему часто снился там в той уже далёкой и словно не его, а чужой жизни.
Васька родился в Москве. То, что он родился в столице и, то, что у него когда-то был отец и, то, что они в этой такой незнакомой Москве жили в хорошей большой двухкомнатной квартире, которая находилась недалеко от метро, он слышал от матери. Это сейчас он живёт с ней в этом насквозь продуваемом доме, с провалившимися полами и вечно хлопающими от пронизывающего сквозняка входными дверями. О счастливом прошлом она ему рассказывала не так часто. Только тогда, когда находилась в более менее трезвом состоянии. Когда выпитое накануне ещё не совсем выветривалось из её организма, а новое не на что и негде было приобрести. В последнее время такое её состояние было редкостью. В основном после принятия дешёвого спирта, которым её снабжали друзья невесть откуда его бравшие она, и встать не могла. В такие дни, пробудившись после ночного очередного загула и еле приподняв голову от грязного стола, она начинала излагать то ли себе самой, то ли Ваське, то ли просто ободранным стенам хибары, в которой они ютились историю своей тяжёлой жизни. Она говорила, словно кому-то хотела прочитать исповедь, обращаясь к пустому углу комнаты и у кого-то постоянно прося прощения и помощи ради него Васьки.
В такие утренние часы малыш открывал глаза и видел мать, спящую за столом среди пустых бутылок дурно пахнущих консервных банок и оставленным невменяемыми гостями матери мусором на столе. В эти дни, продрав глаза и еле оторвав свою давно нечесаную по причине запоя голову от грязной клеёнки, покрывавшей стол, мать Васьки, еле шевеля языком, допив «опохмелку» приступала к своим рассказам.
Сначала Вася ничего не понимал в её бессвязных фразах. Но за годы взросления и оттого что со временем мать всё чаще и чаще вела такие беседы, у Васьки стала складываться картина своего происхождения. Речь матери в такие минуты становилась то ровной и спокойной, то резкой и злой. Тогда она с ненавистью хватала то, до чего могла дотянуться её рука на заваленном грязной посудой столе и швыряла, пытаясь попасть в только ей видимого ненавистного врага. Или наоборот становилась более умиротворённой. В такие минуты она рыдала и причитала. Ваське было до слёз жаль свою мать. Мальчик плакал, слушая её, и тихо просил:
– Не плачь мамочка, не плачь…
Но пьяная женщина, глядя на сына осоловелыми глазами, заплетающимся языком кричала:
– Ой, Васька, Васька! Грешная я! Если бы ты знал, какая я грешница! Вот Бог меня и покарал – мордой, да в грязь. Так мне! Так! – стучала по грязному столу кулаками мать.
– Гадина я! – продолжала она, – но никто меня судить не может! Слышал, Васька! И ты не можешь. Я тоже жить хотела по-человечески. Видно не судьба!
Она обнимала голову руками и то ли сама себе толи для Васьки начинала рассказывать очередную часть своей истории. Делая небольшие остановки для того чтобы опрокинуть в своё отравленное нутро очередной стакан самогонки и зарядить свой мутный разум топливом без которого она уже никак не могла обойтись, она всё говорила и говорила.
Но бывало, он заставал её лежащей на своём ободранном с подставленными вместо ножек кирпичами диване, совершенно без чувств. И тогда Васька пугаясь того что мамка умерла, тряс её из всех своих мальчишеских сил за руку или шею. От этих движений голова матери моталась в разные стороны до тех пор, пока она, не приходя в сознание, со всей своей пьяной силы не отталкивала мальчишку от себя, бурча что-то нечленораздельное.
Иногда Васька при падении ударялся головой о печь, которая никогда не топилась. Топить было нечем. Да и от печи осталось одно лишь название. Такую, что топи, что ни топи! Зато кирпичи вылезшие из когда-то хорошей кладки были такими острыми, что один раз после такого броска пьяной мамаши Васька не смог подняться на свои и без того слабые ножки. Хорошо, что в это время зашла баба Маша. Эта сердобольная старушка с чуть сгорбленной работой и возрастом спиной всегда выглядела опрятно и чисто. Несмотря на свой преклонный возраст, имела живой здравый ум и весёлый добрый характер. Она сразу взяла шефство над маленьким мальчиком и непутёвой мамашей. Если бы не баба Маша неизвестно что с ними было бы.