– Вы что так заболтались, что и звонка не слышите? Катя, наверное, пришла, – в комнату вошла Лена, а следом за ней вбежала повзрослевшая Катя.
– Максим, братишка! Ты чего так долго не приезжал?
– За стол, всем за стол! – скомандовала ласково Лена.
– Вот это хорошо. Выпьем, мои дорогие, чтобы наши расставания всегда заканчивались быстрой и тёплой встречей, – дядька разлил по бокалам вино.
– Какие это ещё расставания? – Лена испугано смотрела на мужчин.
– Мам Лен, моя дорогая, ты только не плачь, – стал успокаивать ей Макс.
– Макс, и тебя в Афганистан? – спросила Катя.
– Какой такой Афганистан? Не пущу!
– Лен, ну чего ты. Не отвертишься тут, – дядька положил свою широкую ладонь на плечо Лены.
– Он зачем диплом получил, чтобы его в гробу домой привезли? Не пущу! – Ага, мам Лен, придут и заберут. Нашим ребятам и диплом не дали получить. В один день пришли, забрали и увезли. Сказали, что если не поедут, посадят, – Катя подошла к Лене и обняла её.
– Куда посадят? – глаза Лены наполнились слезами.
– Мать, куда у нас сажают? С них не убудет, – грустно заключил дядька.
В восемьдесят втором году, отряд, в котором служил Максим, вёл ожесточённый бой около важной магистрали. Последнее что он помнил, это сильный удар, который отбросил его далеко в сторону. Сколько времени он пролежал, засыпанный землёй, смешанной с пылью и человеческой кровью, он не знал. Медленно сознание возвращалось к нему. Сначала Максим понял, что лежит лицом вниз. Он стал задыхаться и попытался повернуть голову, чтобы вобрать в себя воздух.
– Я что в могиле? – он ощутил на своём теле тяжесть. Он попытался пошевелиться, но почувствовал сильную острую боль. Сквозь шум в голове, ему послышалась чужая человеческая речь.
– Всё, лучше бы я очнулся в могиле. Лучше сдохнуть, чем живым попасть в руки моджахедов.
– Али, Али, Слава Аллаху, у нас сегодня хороший день! Смотри, ещё двадцать долларов валяются!
Максиму были не понятны слова афганца. Он не мог понять, почему они так долго возятся над ним, но он не ощущает никакой боли.
– Да! Американцы щедрые ребята. За уши каждого такого убитого шакала по двадцать долларов дают. Фотоаппарат у тебя есть? Без фотографии убитого ничего не получим.
– А я слышал, за подбитый танк и уши экипажа дают 100 баксов?
– В следующий раз повезёт больше. Давай снимай. Слава Всевышнему!
Звук ножа, вынутого из ножен, заставил Максима застонать. Он попытался подняться, но окровавленная голова оказалась настолько тяжёлой, что он опять потерял сознание.
– Да здесь ещё один. Смотри, он живой.
Максима спас от неминуемой смерти товарищ, которого взрывной волной отбросило на контуженного Максима. Так он и лежал на спине Макса, уберегая своим растерзанным осколками гранаты телом товарища. Но это не спасло Максима от плена.
Максим пришёл в себя на рассвете. К гулу в голове прибавилась звонкая молитва муллы. Он понял, что находится в плену у моджахедов. Максим попытался осмотреться. Опухшие глаза заслезились от солнечного света. Послышались чьи-то шаги. Кто-то прошёл мимо Максима.
– Иван, шакал, ислам хорошо!
– Да, пошёл ты! – послышался чей-то ответ. И тут же по сараю разнеслись тупые удары и стон какого-то мужчины.
Моджахед, попутно несколько раз ударил Макса ногой и вышел из сарая. Максим с трудом поднял руки к глазам. С таким же трудом ему удалось приоткрыть опухшие веки, отдирая запёкшуюся кровь вместе с ресницами в глазницах. Напротив, он увидел связанного и зверски избитого совсем молодого солдата. Мальчишка сидел, прислонившись к пышущей жаром стене, и сухим языком облизывал потрескавшиеся и вспухшие от избиений губы.
– Очнулись? – тихо спросил он.
– Чего они хотят от тебя? – еле проговорил Максим.
– Того же, что скоро будут требовать и от вас. Что бы я ислам принял.
– Ты ещё молодой, прими, может, выживешь.
– Не могу.
– Почему? Комсомолец?
– Нет. Не в этом дело. Я православный. Когда я уходил, меня мама окрестила и просила веру нашу не предавать.
– Ты дурак, парень. Тебя, небось, дома невеста ждёт, мать. Ты живи, а там разберешься.
– Нет, вы не понимаете. Я верую в Бога, и предать его не могу ни здесь, ни там. А они меня всё равно убьют. Я знаю. Так зачем я против своего сердца пойду? Быстрее бы уже закончили.
– А как же мать?
– Мама меня поймёт. А вот вы, живите. Вы же не верующий человек? Не крещённый?