Трамваи пока что ходят.
Куда прешь, буржуазка!
С раннего утра отстоял три хвоста и - все равно пришел почти с пустыми руками.
Я так и буду сидеть и любить тебя.
Ты еще помнишь, как у нас все-все было? Заходишь в лавку - а там! Что захочешь, то и подадут тебе. Елисеев, и дальше Филиппов - с Кофе-бином в первом этаже, я тебя еще туда среди лета приводил горячий глинтвейн пить. А бутики трехэтажные! Ведь не все они были такие дорогие, как мы тогда жаловались. Ты мне пиджак подарила, я его носить не хотел. А как нам казалось, что все вокруг мерзкое-премерзкое, и в то же время вечное… А его - раз! - и как кошка язычком слизнула. Ничего не осталось.
Ужас как холодно.
Я бесконечно люблю тебя.
Вы имеете неосторожность думать, что с вами ничего не случится. Но вы ошибаетесь.
Вы трагически заблуждаетесь.
Так что уж не шумите.
Молчите.
Уйдите.
Вы успеете пройти черным ходом.
Главное, чтобы дворник вас не заметил.
До калитки, а там - сразу бегите.
Не оглядывайтесь.
В Москве вас найдут.
В Москве вас заарестуют.
Уезжайте немедленно. Не-ме-дленно.
Я правда- правда люблю тебя.
Боже, как холодно.
Захар Прилепин
Отступать некуда
Медуза Горгона: вид сверху
Как всякий провинциал, я Москву не люблю. Мало того, я ее не хочу.
Однажды улетал из Москвы в Варшаву. Мне очень понравилось, что вылет был в 20.30 и прилет в 20.30. Учитывая то, что время не двигалось, я был на небе, и красивые девушки все время доливали мне вино, можно было сделать вывод, что мы уже в раю.
К тому же - Москва под тобой. Смотрю на нее сверху вниз, снисходительно. Немало завоевателей хотело бы так на нее смотреть, да мало кому удалось. Только в последние времена завоеватели поняли, что в Москву просто надо переселиться и овладевать ею изнутри. Как болезнь.
Когда я смотрел из иллюминатора - столица была похожа на огромную глубоководную медузу, она вся сияла и переливалась. Казалось, что если упасть на нее - падение будет мягким, упругим; а потом тебя снова вынесет вверх. И в восхищенных глазах будут переливаться брызги московских огней: как бывало в детстве, когда изо всех сил ладошками сжимал глаза, и там фейерверки возникали, под веками.
Еще от этого разноцветного, перемигивающегося московского сияния было ощущение чрезмерности: имелись некоторые основания напугаться той неизбежной минуты, когда у всей страны вылетят пробки оттого, что Москва сжирает столько тепла и света.
И все будут бродить в темноте, чертыхаясь, спотыкаясь и сталкиваясь лбами - пока Москва пузырится и пенится, как бутылка шампанского.
***
Вскоре Москва истаяла в темноте, и через недолгий промежуток времени мы увидели под собой Варшаву.
Варшава была темна, как будто ожидала бомбежки. Если я скажу, что в славном городе Варшаве горело в сто тысяч раз меньше огней, чем в Москве, - это не будет преувеличением. Напротив, это будет преуменьшением.
Пред спокойным лицом Варшавы Москва казалась откровенно развратной.
Кроме того, спектр цветов в польской столице был многократно скудней: в то время как Москва сияла розовым, оранжевым, бордовым, красным, фиолетовым, серебристым, белым и всеми их немыслимыми сочетаниями, - Варшава в нескольких местах была краплена слабо-желтым, и все.
Я и до этого понимал, что такое Москва, а тут я все увидел своим глазами, с неба. Мне стало неприятно.
***
Варшавские таксисты, как, впрочем, таксисты большинства стран мира норовят отвезти подороже, - но какие у них лица при этом, матка боска! У них лица советских инженеров, рабочей интеллигенции. Они чистые, эти таксисты, они ничем не пахнут.
И как выглядят московские таксисты?
Таксист - это спрессованная реальность. Если хотите изучить пороки эпохи - берите таксиста и исследуйте.
Московский таксист - это сто пятьдесят килограмм злого мяса, тотальный минимум идеализма, знание о том, что жизнь полна всевозможной мерзости, и никакой другой она быть не может. Фраза: «Человек человеку - волк» бегущей строкой струится на суровом лбу таксиста.