Если бы мне в самом деле пришлось описывать новые московские типы - то есть ежели бы их и в самом деле можно было назвать типами, а не уродливыми порождениями быстро вырождающегося мегаполиса, - я обратил бы внимание на несколько таких мутантов, главным образом в среде молодежи, потому что она еще не изжила романтизм и думает об имидже, пытается как-то выглядеть… Ну, допустим, есть люди из «Кофемании» или другой дорогой кофейни, они не просто пьют кофе, но всем своим видом показывают, что Пьют Кофе, Да! - и вот у них на столике ноутбук, в котором они вот прямо сейчас описывают в ЖЖ, как они Пьют Кофе, потому что только здесь, на Никитской, кофе бывает хоть отдаленно похож на настоящий, а делать настоящий умеет только она или ближайшая подруга, и кладут они в этот кофе еще больше ингредиентов, чем киргизы в чай. В Питере, при всем тамошнем снобизме, человек сидит в кафе для собственного удовольствия и никому ничего не демонстрирует, и кафе это чаще всего беспонтовое - чем облупленней, тем точней попадание в стиль. В Москве же никто ничего не делает для собственного удовольствия, разумею Москву показушную, глянцевую: все - для позиционирования. Типа как порвать грудью ленту финиша: вот, достиг.
Есть и другой тип - неукротимо энергичный, всегда и везде успевающий первым (тоже молодежь, конечно); выродившийся вариант трифоновского Олега Васильевича. Почему выродившийся? Потому что Олег Васильевич, карьерист, циник и кто хотите, был неглуп, и суета его была не самоцельна. Он что-то делал. Он кого-то действительно любил. Новый человек только суетится, скорость заменила ему и смысл, и цели, он ничего не умеет толком - именно потому, что делает все стремглав, с налета, с поворота, - но производит впечатление страшно занятого и компетентного.
Современная Москва, как мидия, вобрала в себя все худшее, что принесли ее новые обитатели, и прежде всего - страстный азарт приспособленчества, быстрого и некритичного усвоения чужих правил. Ведь чтобы адаптироваться - надо уметь быстро, без внутреннего сопротивления перенимать и усваивать чужие нравы и манеры; и Москва в самом деле стала очень внушаемым городом. Чтобы стать таким, как тебя хотят видеть, надо верить тому, что тебе говорят. Москва завлекла миллионы людей, желающих сделать карьеру, и стала городом борьбы за существование, а ведь в этой борьбе важно не только «бодаться, толкаться, кусаться», как поется в гимне нашей футбольной сборной работы Б. Грызлова. Важно еще и быстро обучаться, подлаживаться, перерождаться, и сегодняшняя Москва - город воинствующего, брутального конформизма. Москва потому и не может выстроить новый миф, что не считает это дело заслуживающим внимания. Как-то оно непрагматично.
И разумеется - пробки. Пробка - вот полноправный герой и символ Москвы: движение в неподвижности, напряжение в бездеятельности! Все страшно торопятся и при этом стоят; однажды мы с другом-режиссером придумывали сценарий о жизни в пробке. Сначала еле ехали, потом встали, началась своя жизнь, браки, разводы, обеды, политические партии, все везде опоздали и поняли, что с самого начала никуда и не надо было… Так что, когда все наконец поехали, большинство пожалело об этом и постаралось как можно скорей остановиться: было гораздо комфортней! Существовала объективная причина никуда не ехать, и никто не был виноват! Москва - город склеротических пробок, бляшек, тромбов; и эта неподвижность при всех пресловутых бешеных скоростях - лучшая иллюстрация нашей кольцевой природы: вертимся-то на месте. Впрочем, это было понятно еще в семидесятые: повесть Георгия Семенова «Сладок твой мед» (1973) заканчивается именно образом стремительного и бесплодного движения по кольцевой. Тогда МКАД еще считался быстрым; впрочем, он и сейчас еще ничего… Только в Москве можно ощутить этот уникальный дуализм - торчать в идеальной машине, один вон свою даже позолотил, слушать самое понтовое радио, иметь рядом самую пышную блондинку… и ни-ку-да не ехать! Если бы пробок не было, их стоило выдумать для символа.
Конечно, Москва вполне поддерживает репутацию города, который «слезам не верит» и «бьет с носка», - особенно при мэре Лужкове с его несколько бобриными ухватками (такое выражение у бобра, когда он грызет, и ему вкусно). Жестокий мегаполис, где все конкурируют со всеми за все. Как раз этот имидж столица России охотно поддерживает, ей нравится позиционировать себя жесткой и строгой, зато тем полнее восторг, когда ты наконец ее задобришь, но это уже не та строгая и справедливая Москва, чьего благорасположения добиваются лучшие люди страны. Сейчас это уже самоцельная, ничем не мотивированная жесткость ради жесткости. Феномен не столько эстетический, сколько социальный. Для сегодняшнего москвича хороший тон - не простить, не уступить, не пропустить снисходительно мимо ушей, - а отомстить, желательно немедленно. Вероятно, так выглядит следствие долгих унижений, потому что именно эту школу проходит здесь любой. Как видим, в сегодняшнем москвиче трудно обнаружить симпатичные черты - потому что актуализировать ему сплошь и рядом приходится наихудшие; абсорбция абсорбции рознь - Москва вобрала больше, чем могла переварить, и пища начала поедать ее изнутри. Сегодняшняя Москва - как и вся страна, впрочем, - выглядит силиконовым или не знаю уж каким упитанным надувным гигантом, но внутри у него, прямо скажем, не принципы. Внутри у него пустота, и если впустить в нее мир - надувной супермен тут же сдуется; вот и Москва, сдается мне, при первой же серьезной встряске обнаружит свою надутость. И не сказать, чтобы многие ей посочувствуют.