Следует подчеркнуть, что в данном контексте под партизанской войной понимаются действия относительно крупных вооруженных формирований, способных совершать атаки на подразделения силовых структур или на различного рода объекты федеральных сил или инфраструктуры. Под террористической (точнее, диверсионно-террористической) войной понимаются действия мелких формирований или отдельных боевиков, занимающихся, в основном, установкой минно-взрывных устройств (или действующих в качестве «живых мин») либо нападениями на отдельных военнослужащих, представителей власти или мирных жителей. То есть здесь определение дается через метод. Любые другие определения не имеют смысла. Крайне сложно понять даже то, кто является субъектом действий против федеральных сил. Руководящие структуры т. н. «независимой Ичкерии» утратили легитимность даже с точки зрения собственного, никем больше не признанного, законодательства. Уцелевшие вооруженные формирования имеют совершенно разные представления о том, от чьего имени они ведут боевые действия. Соответственно, невозможно однозначно определить и цели противостоящей стороны. Для одних это достижение национальной независимости Чечни, для других - создание на Северном Кавказе исламского «Халифата».
На отечественном примере можно показать, насколько удобно использование лозунга «борьбы с терроризмом» для решения задач внутреннего характера. Принятый в начале 2006 г. федеральный закон «О противодействии терроризму» трактует терроризм следующим образом: «Идеология насилия и практика воздействия на принятия решения органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий». Как несложно заметить, т. н. «цветные революции» подпадают под него гораздо лучше, чем взрывы домов в Москве осенью 1999 г. или события 11 сентября 2001 г. в США. Не менее расширительно трактуется и понятие террористического акта. Любое несанкционированное выступление, пусть и самое мирное, можно легко интерпретировать как «иные действия, связанные с устрашением населения и создающие опасность гибели человека, причинения значительного имущественного ущерба… в целях противоправного воздействия на принятие решения органами государственной власти». Не менее ярким примером является отмена выборов глав субъектов РФ под предлогом борьбы с терроризмом. Даже активные сторонники этой меры не смогли внятно объяснить данную причинно-следственную связь.
В США заключенные лагеря Гуантанамо или «секретных тюрем ЦРУ» фактически выведены из-под какой бы то ни было юрисдикции при том, что основанием для их помещения в эти места заключения является лишь формальное подозрение в терроризме. Таким образом, налицо полное беззаконие, возможно, еще один пример «государственного терроризма».
В итоге, нельзя не видеть парадокса: крайне опасное явление есть, а сколько-нибудь единообразного понимания его сути нет не только на уровне научного определения, но даже на уровне интуиции и здравого смысла. Видимо, даже данная статья является примером этого парадокса. Автор доказывает, что у понятия «терроризм» нет смыслового наполнения, но постоянно оперирует этим понятием применительно к конкретным ситуациям. К сожалению, данная проблема политизирована в максимальной степени, она затрагивает интересы слишком многих очень мощных политических и финансовых групп. Поэтому практически невозможно ожидать выработки единых взглядов на проблему и подходов к ней. Следовательно, проблема будет усугубляться, сколь бы успешно не велась борьба с самим терроризмом.
* МЕЩАНСТВО *
Эдуард Дорожкин
Прогулки урбаниста
Есть ли жизнь в спальных районах?
Жилье в так называемых «спальных районах» столицы стремительно дорожает. Еще немножко, еще чуть-чуть, и Коровино-Фуниково будут продавать по цене Чистых прудов. Очень многие полагают, что можно стать москвичом, поселившись в спальном районе. «Великого и малого смешенье не различает эта доброта» - сказал поэт по сходному поводу.
В провинциальном городе, в котором я рос (одна комната в величественной коммуналке на Таганке не могла вместить три поколения Дорожкиных), нравы были бесхитростны и в чем-то очень справедливы. Простые русские люди иногда понимают мир точнее, чем великие интеллектуалы, и жители уездного городка отлично осознавали свое место на карте города. Мы жили в ж.д. районе, примыкавшем к вокзалу, по своему прекрасном, с широченными улицами, на которых паслись козы, но был здесь и клуб, и парк, и танцплощадка, и многоэтажные, казавшиеся великанами дома, и даже школа с углубленным изучением немецкого языка, детские сады, пять киосков «Союзпечати» и стоматологическая поликлиника. Утром я часто обнаруживал записку, содержание которой жители московских спальных районов вряд ли бы поняли: «Ушла в город. Бабушка». Притом, что мы жили в самой современной части города, мысль о том, что город у нас здесь, а не там, где одноэтажные купеческие особняки с резными наличниками, собор, краеведческий музей, переговорный пункт, разместившийся в бывшем здании банка, Педагогический институт, выросший из дореволюционного училища, табачная фабрика с облупленными красными стенами и фамилией владельца, еще не полностью смытой пролетарскими десятилетиями с фасада, эта мысль не могла прийти моей совестливой бабушке в голову. Для того чтобы попасть в этот самый город, надо было прошагать с час по пыльным улицам, но в городе был книжный магазин и единственный действовавший храм, и этого было довольно для того, чтобы совершать туда почти ежедневные вылазки.