Мир- 94 пребывал в равновесии плоского Добра и яркого Хаоса, и неодекадент Бертон с его хеллоуиновским культом загробной веселухи стал достойным оппонентом обществу благополучия, благоразумия и благочестия с их девизом: «За все хорошее против всего плохого». Хорошо: фитнесс, достаток, надзор, телевизор, орднунг, востоковедение, розы, блондинки. Плохо: эпатаж, уродство, жест, ведьмачество, фига, язык, цветные волосы, голый зад. Бертон был одним из первых американских панков -не стихийных отморозков вроде Пекинпа, но злокачественных фундаменталистов, игровых теоретиков и гуру. Он же в последовательной защите фриков - поэтов, трансвеститов, сиамских близнецов и неофранкенштейна с руками-ножницами - первым воплотил идею политкорректности, которая, видимо, скоро ему самому осточертела, став лицемерной составляющей комильфотного кодекса денди. Но Бэтмен, гладкий анонимный гимнаст, конечно, был его антигероем, и от полного безоговорочного «фе» его спасла только косвенная принадлежность летучих мышей к отрицаловке, оборотничеству и полной луне.
Увы, Крис Нолан хоть и пошел по стопам великого пращура, но калибром не вышел даже для полноценного подражательства. В эпоху очевидного сценарного кризиса основная задача Большого Кино - прикрыть оглушительным, искросыпительным и мозгодробительным аттракционом откровенную бедность смыслов. Дюбеля с металлической струной вонзаются в небоскребы, кувыркаются гигантские трейлеры-дальнобои, пули огибают человечью плоть, камера шныряет, укрупняет и отпрыгивает в поднебесье, но это все обертка от конфеты, пшик. Боги с монстрами как-то потеряли в росте, Готем, некогда разорванный пополам меж одой и пасквилем, гипсом и спреем, фреской и карикатурой, обрел черты стандартного пафосного мегаполиса. Усугубление гнусей человеческой мелюзги, ради которой вершил подвиги Бэтмен, слегка переходит границы подростковой притчи - а на взрослую «капричос» о воцарении Антихриста у авторов дыхалка короткая. Фильм напоминает экранную одиссею нашей главной комикс-притчи «Мастер и Маргарита», за которую из года в год брались сплошь варьетешные посредственности, масштабом соразмерные с Варенухой и Лиходеевым: Кара, Бортко и Климов. Оттого парады-алле рядовых совграждан с разбрасыванием ассигнаций и конферансом Бегемота у них худо-бедно выходили, а как до темных сил, творящих непредумышленное добро, нагой суперженщины на помеле и дилемм Пилата - все как-то слабенько получалось.
Продолжив аллегорию, легко убедиться в неадекватности нолановских притязаний. Если Николсон со свитой пристебаев вполне себе князь - нет, в силу новейшей травестии понятий, маркиз тьмы, валет преисподней, Воланд-Коровьев в одном лице; если мятежный Бэтмен вполне канал за Мастера, а его белокурая камея, выдернутая из людской крупы в шабаши и битвы миров, до такой степени соответствовала Маргарите, что сомненья брали - уж не читал ли Бертон нашу «MM» в рамках курса общей демонологии, - новая глава саги о человекомыши мельчит тему по всем статьям. Хит Леджер - от силы верткая недотыкомка, пакостник, но никак не дирижер Зла; конечно, вреднючие интонации и пластика Алексея Гуськова явно возвышают его над всеми рыцарями света, но даже преждевременная кончина не уравняет его с Николсоном. Новый Бэтмен - до такой степени бледное пятно, что его дуализм, беспокойный надлом, романтическое двуличие перенесены на пешку-прокурора Харви Дента, одно имя которого, схожее с маркой зубной пасты, с самого начала указывало на рядовую роль персонажа. Девушка Гилленхолл, даже привязанная к тонне взрывчатки, - никак не королева бала Сатаны, даром что Мэгги; она душечка, любимая сестрена, но амплуа у ней - субретка, а не вамп, какими были в первых сериях «Бэтмена» Ким Бесинджер и Мишель Пфайффер. Предыдущим фильмом «Престиж» с мощными инфернальными подтекстами факирского ремесла Нолан вполне давал надежды на совладание с материалом, но то ли бюджет выделили куцый, то ли вовсе мир измельчал - а только главным бытийным вопросом современности в его исполнении стало: «Если нетопырь на мелкого беса влезет - кто кого сборет?»
Вадим Гаевский, Павел Гершензон
Китч
Большой балет: свои и чужие
Диалоги с московским театральным критиком Вадимом Гаевским о русском балете записывались в несколько приемов. Первый раз мы собрались в 1996 году, чтобы поговорить о финале балетного XX века, точнее о событиях в Большом и Мариинском театрах, которые после долгой летаргии позднего СССР внезапно пришли в движение. Вопросы по большей части задавал я - мне хотелось получить не только потрет балетного века, но и дать портрет балетного критика конца века, потому что именно с фигурой Вадима Гаевского ассоциируется русская балетная аналитика последней четверти ХХ столетия.