Я простился с собеседницей, пожелав все благ и процветания ей лично и театру, в котором она служит. Заодно получил от неё несколько любопытных наводок, и сразу же воспользовался ими, откорректировав планы.
Дальше путь лежал в Московский Камерный балет.
И снова всё не слава богу! Тот, кто мне был нужен, оказался жутко занят: проводил репетицию и не собирался заканчивать.
Битый час я болтался за дверью, слыша звуки фортепиано и высокий требовательный голос, изрекающий что-то вроде:
– И раз! И два! Выше ногу, выше, ещё выше! Тянем носочки, тянем…
Я усмехнулся, представив себе, что там творится. На месте балерин я бы уже, наверное, пополам порвался от их растяжек.
Когда меня окончательно достала эта канитель, и я ощутил острый приступ желания плюнуть на хорошие маневры и прервать затянувшиеся занятия, за стеной наконец-то раздалось:
– Так, репетиция закончена. Все свободны.
Томительное ожидание вознаградилось сторицей. Челюсть отпала сама собой, когда мимо пропорхнула вереница практически голых девчонок: никаких тебе классических балетных пачек или платьев, на танцовщицах были телесного цвета трико практически в облипку, которые не скрывали от посторонних малейшие нюансы.
Врать не буду, даже на меня, умудрённого опытом и всякими злачными местами, увиденное произвело впечатление. И ввергло в некоторый культурный шок.
Каюсь, я даже слегка обалдел, гадая: это балет или стриптиз-шоу? Я точно попал по назначению в Московский Камерный балет или ошибся дверью и угодил в какой-то бурлеск?
Да, я давно знал, что нравы в первые годы советской власти были ещё те, куда хлеще тех, что царили в наши девяностые. Стараниями некоторых товарищей обоих полов Октябрьская революция приобрела дополнительное измерение сексуальной и это далеко не шутки. Нравы местами царили, мягко говоря, свободные, тем более в творческой среде, где сам бог обязывает. Народ, а особенно богема массово и с удовольствием раскрепощался от условностей старого мира. В общем, хиппи с их «секс, наркотики и рок-н-ролл» – отдыхают.
До суровых нравов сталинского империума ещё далеко. Советская Россия первой половины двадцатых – просто образец демократии, свободы нравов и либерализма.
Но одно дело слышать об этом, и другое лицезреть собственными глазами.
А посмотреть было на что: девицы хоть и не походили на модельных красоток из будущего, но в целом оказались весьма и весьма аппетитные. Правда, худеньких среди них не было, почти все несколько «в теле», но это скорее в плюс для представления.
Похоже, Камерный балет знал, чем завлекать широкую публику, в отличие от Большого.
Пока я стоял, открыв рот, подошёл невысокий, начавший лысеть мужчина лет тридцати, с широким открытым лицом, высоким лбом и глубоко посаженными глазами.
– Добрый день. Это вы из уголовного розыска? – с недовольной интонацией спросил он.
– Здравствуйте. Да – я из уголовного розыска. Моя фамилия Быстров, – Я показал удостоверение, которое не произвело на деятеля искусств особого впечатления.
Он не испугался, а скорее удивился моему визиту.
– Голейзовский, Касьян Ярославович, – представился собеседник.
Судя по апломбу, явно не последняя величина в нашем балетном хозяйстве. Мне его ФИО ничего не говорили, но не удивлюсь, если бы какой-нибудь искусствовед из будущего замлел бы и хлопнулся в оборок от счастья.
– Руководитель мастерской балетного искусства, а ныне Московского Камерного балета, – продолжил он. – Вы по какому вопросу, товарищ Быстров. Насчёт контрамарок?
– Увы, нет, – признался я. – Всё больше по делам нашим скорбным. Но если позволите – всё-таки задам один вопросик не по делу: а вам не кажется, что ваши балерины… ну, как бы это сказать… несколько не одеты, что ли?
– А вы что – ханжа, товарищ Быстров? – недоумённо протянул Голейзовский.
Я пожал плечами.
– Не знаю. Всё может быть.
– Мне нравится вся честность, – хмыкнул Голейзовский. – Обычно все старательно мотают головой и заявляют, что они точно не ханжи… Что ж, отвечу вам с той же честностью. Спектакль, над которым я сейчас работаю, призван показать зрителю, как прекрасно и одухотворено обнажённое тело. Нагота естественна, она не должна отвлекать от великой мудрости и абстрактности вдохновения. Я называю это эксцентрической эротикой. Надеюсь, вы ничего не имеете против эротики? – вопросительно уставился он на меня.
– Не имею, – заверил я.
– Приятно слышать. А теперь, готов выслушать, что за дело, помимо моих эротических экзерсисов в искусстве, привело вас сюда.