Но свет в окошке оказался вестником прибытия нового хозяина. Переезд Русского легко было пропустить – никаких грузовиков, никаких уже с утра пьяных грузчиков, вытаскивающих кремовый диван прямо в весенние грязи, никакого шума. Он приехал налегке. Приехал, включил свет и начал жить.
Баба Йорданка впервые увидела нового соседа на третий день после того, как в окнах снова зажегся свет. Она курила у себя в саду, сидя на скамейке под айвовым деревом – в самом своем любимом месте. Ее участок от соседского отделял совершенно номинальный забор – погнувшаяся под тяжестью многих зимних снегов металлическая сетка. Сосед появился на крыльце дома внезапно – вынес из дома стул, и устроился на нем – тоже покурить. Он был молодой, лет тридцать пять, не больше, в джинсах и сером свитере, без куртки. Сама Йорданка куталась в три слоя – кофта, еще одна кофта и непродуваемая куртка-штормовка, которую в том году привез из Англии сын. Было начало марта, и хотя вся зимняя хмурь уже оттаяла и потекла, воздух был сырым и холодным.
– Здравей! – помахала рукой баба Йорданка.
Мужчина дернулся, не ожидал. Йорданка помахала еще раз. Тот неловко махнул в ответ.
– Как се казваш? – крикнула она ему.
– Извините, я не говорю по-болгарски, – замявшись ответил мужчина.
– А-а-а-а, значит, русский! – баба Йорданка в школе была отличницей, а потом долгие годы работала в приморском туризме. Русский она помнила хорошо. – Как зовут?
– Андрей.
– А я Йорданка!
Андрей нервно кивнул, и немного отвернулся в сторону на своем стуле. Затянулся. Баба Йорданка не удивилась, русских на своем веку она перевидала достаточно. Братушки –братушками, а все-таки люди северные, закрытые.
– Если что, заходи! Не се притеснявай. Не стесняйся! – баба Йорданка докурила, кинула бычок в алюминиевую банку из-под горошка, которую она проволокой примотала к айвовому стволу, и пошла в дом. Зоопарк в лице двух котов – Копара и Магданоза, Укропа и Петрушки, – был некормлен, магазинных кормов на два вечно голодных рта не напасёшься, поэтому пора было готовить им ежедневную мясную кашу. Тем более, хоть и в три слоя с английской штормовкой, а холодно. Закрывая за собой дверь в дом, она увидела, что Русский смотрит ей вслед.
– Странно все-таки, – подумала баба Йорданка. – Зачем он сюда?
По иронии, сама баба Йорданка вернулась в родную деревню к корням, родительским могилам и семейному гнезду тогда, когда семьи, по сути, не стало. Муж Светльо умер в пятьдесят пять от инфаркта, просто не проснулся утром, и все. А сын, невестка и совсем обританившиеся на далеком туманном острове внуки приезжали навещать раз в год.
Тогда-то и было решено сдать квартиру в Варне у моря, в которой они со Светльо прожили без малого тридцать лет, и перебраться подальше от тяжелых приморских зим с пронизывающим до костей ветром обратно в родные горы, в деревню недалеко от города Враца на северо-западе Болгарии. Сын помог отремонтировать основательно приунывший за время со смерти ее родителей дом, и Йорданка зажила не то, чтобы счастливо, но, в общем-то, неплохо. Грех жаловаться. За десять лет она обзавелась своим маленьким зоопарком, задружилась с соседями, половину из которых знала еще с детства, и проводила свои дни спокойно – читала книги, смотрела телевизор, научилась даже пользоваться интернетом и смотреть интересное на ютьюбе, получала пенсию и ежемесячные деньги от сына, иногда заводила старый фольксваген и ехала за покупками во Врацу.
Новых людей в дереве было мало. Либо приезжали как Йорданка – доживать спокойную старость, либо, но это редко, семьи из Врацы покупали здесь старые дома или строились заново – тут земля стоила совсем копейки, можно было себе позволить. На улице Росица таких новичков не было. Иностранцы сюда вообще не приезжали. Они покупали дома либо у моря, либо рядом с горнолыжными курортами. Бывали, правда, редкие случае, когда англичане покупали дома в деревнях вроде Йорданкиной, но на север они почему-то не залезали, оседая либо в центре страны, либо на юге, ближе к Греции.
Удивительным было и то, что Русский приехал один. Одиночки обычно перебирались в крупные города, в Софии, например, был настоящий бум эмигрантов со всей Европы. Йорданка слышала от сына, что каким-то образом в Болгарии был отличный интернет – самый дешевый и быстрый в Европе. Как он работает она не понимала, но слышала, что в столицу перемещают свои офисы крупные европейские компании, и привозят за собой много молодых и активных айтишников. Сын Йорданки тоже был программистом и она втайне надеялась, что он на волне этого бума вернется на родину и привезет детей – зоопарк зоопарком, а внуков никакие коты, пусть даже самые замечательные, не заменят. Но невестка хотела продолжать жить в Бристоле, а дети ходили в английскую школу и болгарами себя почти не считали. В общем, возвращение семьи на родину происходило исключительно в Йорданкиных мечтах. Они, правда, тоже ее звали в Англию. Сын – потому, что скучал без матери, невестка, на счет которой баба Йорданка не питала никаких иллюзий, – потому, что няня стоила дорого. Но Йорданка отнекивалась, говорила, что умирать хочет только на родной земле. Не то, чтобы она это планировала вскорости делать, но эту их Англию с бесконечной мелкой моросью и конскими ценами на невкусные продукты она на дух не выносила.