«Об Алябьеве замечаний писать не имею времени — извините». Желание М.П. Погодина почтить в «Москвитянине» память только что ушедшего из жизни композитора А.Н. Верстовский не собирался удовлетворить. Былая дружба с покойным? Совместные сочинения? Тянувшаяся через всю жизнь переписка? Но управляющий Конторой московских императорских театров за годы выполнения высоких обязанностей не запятнал себя поддержкой ссыльного товарища, ни в чем не посодействовал появлению в репертуаре его произведений.
Погодин нашел другого автора? Тем лучше. «Статья об Алябьеве прекрасна — но в ней нет ничего из его музыкальных произведений!.. Алябьев, сколько известно, был сослан за карточную игру и смерть Времева».
Несколько строк — и целая эпопея человеческих отношений. Верстовский не колебался назвать причины наказания. Судите сами — карточная игра! И даже не ошибся в имени человека, с которым был связан перелом алябьевской судьбы. Тени давних дней — как бы ни отнесся к ним издатель, некролог в «Москвитянине» не появился.
Уж если сам Верстовский!.. Немногочисленным биографам композитора вступать в спор не приходилось, и это при том, что двух сколько-нибудь совпадавших изложений «дела» не существовало. Противоречия громоздились одно на другое, множились, обрастали новыми подробностями тем легче, что за ними не стояло документальных подтверждений. Неизменной оставалась схема: гусарская среда — лихие нравы — ссора за карточным столом — смерть одного из картежников.
Между тем документы, которые позволили бы выяснить подлинный смысл случившегося, существовали, и притом во множестве. Исторический архив Московской области — фонды I отделения Московской палаты гражданского и уголовного суда и московского военного генерал-губернатора. Исторический архив Москвы — фонд III отделения. Государственный исторический архив в Санкт-Петербурге — фонд гражданских и духовных дел Государственного совета. Но даже будучи обнаружены исследователями, они не привели к окончательному и обоснованному в каждой своей части выводу: виновен — не виновен. Наконец, если виновен, то в чем. А если невиновен, так что же позволило обвинению продержаться вплоть до наших дней?
Речи не было — он не собирался оставлять военную службу. Чины, награды, благоволение начальства — их было мало, но они его и не занимали. На исходе четвертого десятка лет твердо знал: лучшие десять с лишним прошли в полку. Служба не мешала единственному увлечению — музыке. Высочайшее повеление об отставке стало тем большей неожиданностью, что, как оказалось, было предрешено до ухода в обычный отпуск. О состоявшемся увольнении не знал даже командир полка, адъютантом которого он состоял.
События разворачивались как пущенная вспять кинолента. 26 ноября 1823 г. отъезд в месячный отпуск, предоставленный полковым командиром. 25 ноября приказ главнокомандующего I армии о четырехмесячном отпуске, поступивший уже после отъезда. 13 ноября высочайший указ об увольнении, опубликованный с опозданием в две недели. Полный пансион, очередной чин — возврата для подполковника Александра Алябьева не оставалось. Причина выглядела вполне достойно — «за ранами». Только ран не было. Единственная за годы сражений пуля, тронувшая руку, не вывела из строя, не заставила написать о себе родным.
В одном приказе с Алябьевым стояло имя уволенного «за болезнями» его ближайшего друга генерал-майора Дениса Васильевича Давыдова.
Алябьев смеялся, что не умел ладить с Петербургом. Другое дело — Москва. Правда, и в ней многое изменилось. Не стало матери и отца. Вместо родного гнезда на Козихе наемный дом в Леонтьевском переулке. Вместе со старшей сестрой Катей. И с майором Давыдовым. Случайное знакомство военных лет, перешедшее в близкую дружбу.
Г. Делабарт. Вид на Москву с балкона Кремлевского дворца в сторону Москворецкого моста. 1797 г. Фрагмент
Театр становится главным — из увлечения профессией. Об алябьевской музыке хлопотали прославленные бенефицианты и дирижеры, устроители концертов и приезжие знаменитости. Ему и раньше не отказывали в признании, теперь его имя не сходило с афиш.
Репетиции. Оркестровые. Вокальные. Спектакли. Премьеры. Застать его дома почти невозможно. Даже работать подчас приходилось на стороне — в Леонтьевском так и не успел обзавестись хорошим инструментом. В ходе следствия слуги подтвердят — какие там гости! Ни шумных приемов, ни полуночных застолий.