Петр Кожевников не просто построил в Свиблове суконную фабрику, но следовал последним западным образцам, выписав из Англии и оборудование, и мастеров. Для своих рабочих соорудил вместительные дома с разбитыми около них садиками. Все сделал, чтобы удержать специалистов на своем производстве и, судя по всему, добился цели.
Шерстопрядильная фабрика Кожевникова работала на сырье, поставлявшемся из Касимова, который издавна вывозил шерсть в Англию. Здесь же были сукноткацкая и суконная фабрики и самостоятельное аппретурное заведение. Особенно славилось тончайшее кожевниковское сукно, которое шло на мундиры, а отдельные сорта его использовались для бильярдов и письменных столов.
Иван Петрович-младший еще более усовершенствовал производство, докупил заграничных машин, но особенно заботился о том, чтобы «рабочие люди были веселы», — основное, как он считал, условие для добросовестной работы. Один из немногих заводчиков тех лет, он ввел бесплатную рабочую одежду — кумачовые рубахи и коломянковые порты, а также еду во время смены — миску черной — гречневой — каши с постным маслом. В субботу — «на шабаш» каждому отпускалась стопка водки. Когда в Свиблове устраивались концерты и праздники на открытом воздухе, рабочие с семьями могли также на них бывать— но обязательно надев при этом «чистую одежду».
«Было в этом, — писал один из современников, — более купеческого расчета, нежели человеколюбия и движения душевного. Однако же следует признать: рабочие кожевниковские и впрямь выглядели лучше, чем на остальных московских фабриках, местами своими дорожили и непременно добивались, чтобы переходили они их детям».
Кожевниковское производство еще при жизни Петра Ивановича приобретает славу образцового. Им интересуется сам Александр I и специально приезжает для знакомства в Свиблово, где по такому исключительному случаю вся дорога от Дмитровского тракта была обсажена свежевыкопанными березками, густо засыпана желтым песком, а выстроенные по обочинам рабочие были одеты в только что сшитые чуть не шелковые алые рубахи.
С не меньшей пышностью была встречена на свибловской фабрике и вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Александра I. Для нее Кожевников и вовсе не пожалел красного сукна, которое разложил от того же Дмитровского тракта до Свиблова. Императрица интересовалась преимущественно благотворительными и образовательными заведениями. Ей Кожевников смог показать содержавшуюся на его средства церковноприходскую школу, сиротский приют для детей рабочих и богадельню для их вдов. Впечатление на членов императорской семьи было произведено. Кожевникова наградили орденом Анны третьей степени. Кроме того, он имел чин коммерции советника.
Если великолепные приемы Кожевникова и вызывали подчас насмешки москвичей, зато концертные вечера в Свиблове пользовались исключительной популярностью.
У Кожевникова выступали и великий русский трагик Павел Мочалов, звезда московской казенной сцены, и его сестра — актриса Мария Франциева, и талантливая прима московского балета Акулина Медведева, неизменно привозившая с собой свою дочь, будущую выдающуюся актрису Московского Малого театра Н.М. Медведеву. Для Н.М. Медведевой написал ряд ролей в своих пьесах А.Н. Островский. Ее урокам обязана своими первыми успехами М.Н. Ермолова.
Но едва ли не самой большой радостью для слушателей были сольные концерты «русской Каталани», как называли современники цыганскую певицу Стешу — Степаниду Сидоровну Солдатову. «У нее, как у соловья, в горлышке звучат и переливаются тысячи колокольчиков», — напишет один из меломанов тех лет.
Выступала Стеша с необычным по составу ансамблем — скрипачом, гитаристом и тремя вторившими ей певицами. Совершенно своеобразной была и ее исполнительская манера. В некоторых романсах и песнях она выпевала только отдельные строки куплета, а то и вовсе лишь отдельные слова, придавая таким образом произведению особую эмоциональную окраску. Репертуар ее был огромен. В него входили русские, украинские и польские народные песни и множество романсов, главным образом современных авторов. В Москве говорили, будто Наполеон, оказавшись в русской столице, пожелал услышать прославленную цыганскую певицу; но Стеша до прихода французов уехала в Ярославль. Ее специально приезжала слушать итальянская певица Каталани и, растроганная великолепным исполнением романса на слова Мерзлякова «Жизнь — смертным тяжелое бремя, страдание — участь людей...», сделала цыганке подарок: то ли бриллиантовый перстень, то ли дорогую шаль с собственного плеча. Этот поразивший воображение москвичей эпизод остался жить в пушкинских строках, обращенных к Зинаиде Волконской. Посылая «царице муз и красоты» свою поэму «Цыганы», поэт просил прослушать ее так же благосклонно,