МОЯ ОСТОЖЕНКА
Он словно обмолвился в разговоре со своим учителем Павлом Петровичем Чистяковым: «ласковая улица». Ласковая для него, молодого художника В.И. Сурикова, приехавшего сразу после окончания Академии художеств работать над заказом для храма Христа Спасителя и остановившегося на ней? Или скорее ласковая для каждого — с сохранившимся в названии запахом кошеных трав, простором заливных лугов, близостью реки в низких песчаных берегах, к которым убегали извилистые протоки переулков? Четыреста лет назад здесь были отведены покосы для царских конюшен: от дворцового села Семьчинского тянулись к Москве-реке пойменные Самсоновские луга. Это было тем удобнее, что кругом размещалась старая Конюшенная слобода — памятью о ней остался Староконюшенный переулок, а ближе к Крымскому броду — прозванная Стадной слобода конюхов. Стадным когда-то назывался и нынешний Кропоткинский переулок. Остожье — то ли размер луга, с которого накашивали стожок, то ли ограда вокруг стога. И так, и так — Остоженка.
А еще раньше, в XIV в., стоял здесь женский Алексеевский монастырь. Находился он в относительной безопасности, потому что дорога неприятелей от брода к городу, к Кремлю лежала через сегодняшний Арбат. Начало Остоженки, как стала называться улица с XVII в., терялось в топком разливе ручья Чарторыя. После уничтожившего почти весь город страшного Всехсвятского пожара в июне 1547 г. монастырь был переведен в Кремль, но на его месте в 1584 г. появился новый — Зачатьевский. Покровителями монастыря становятся с первого же года своего правления царь Федор Иоаннович с царицей Ириной Годуновой, надеявшиеся на появление у них потомства. От него сохранились любопытная по архитектуре надвратная церковь и фрагменты стен, у которых ополченцы Д.М. Пожарского отразили в августе 1612 г. попытку интервентов прорваться в Кремль. Память о монастырской слободке по-прежнему живет в сплетении Зачатьевских переулков.
Тогда как большинство улиц, отходивших от Кремля, имели своим продолжением главные дороги Московского государства, будь то Тверская, Дмитровка или Ордынка, Остоженка оставалась дорогой «потаенной». По берегу реки шла она к Лужникам, чтобы через тамошний брод привести к старой Смоленской дороге. Но как раз потому, что существовали в том же направлении куда более оживленные тракты, Остоженка не стала ни бойкой проезжей, ни торговой улицей. И все же в связи с нею мелькают в истории многие имена: в 1665 г. царя Алексея Михайловича, а в 1683 г. его сыновей Ивана и 10-летнего Петра I, бывавших по разным причинам на старой улице. Долгое время кончалась она по нынешней нечетной стороне Остоженским государевым конюшенным двором, а по четной — «светлицами Остоженских государевых конюшен», на смену которым пришли казенные магазины, а в 1832—1835 гг. один из интереснейших памятников русской архитектуры — Провиантские склады, построенные по проекту В.П. Стасова архитектором Ф.М. Шестаковым.
Топонимика города — как мало уделяем мы ей внимания и как много она способна рассказать о прошлом Москвы! Каждое название — это страница истории, живой, не абстрактной, происходившей именно здесь, на этой улице, по которой мы ходим каждый день, или даже в доме, где мы живем. Хрестоматия, в которой все страницы разные, но ни без одной нельзя обойтись.
Две первые московские квартиры В.И. Сурикова. Одна — в снесенном для разбивки сквера у Кропоткинских ворот угловом доме (с июля 1877 г.), другая — в доме № 6 (с ноября 1877 г.). Художник заканчивает единственную в своей жизни заказную работу «Вселенские соборы» — для Храма Христа Спасителя и начинает готовиться к «Утру стрелецкой казни». «Я как в Москву приехал, прямо спасен был, будет он вспоминать впоследствии об этих первых месяцах. — Старые дрожжи, как Толстой говорил, поднялись... Решил «Стрельцов» писать. Задумал я их, когда еще в Петербург из Сибири ехал. Тогда еще красоту Москвы увидал. Памятники, площади — они мне дали ту обстановку, в которой я мог поместить свои сибирские впечатления».
Предельно скупой на слова и письма, Суриков пишет матери и брату в Красноярск, чтобы прислали немного, хоть 2— 3 фунта, его любимого сибирского лакомства — сухой черемухи. На Остоженку, в дом Чилищева, «меблированные комнаты, в № 46». Строки от декабря 1877 г.: «Живу еще в Москве и работы мои кончаю... Не пошлете ли вы с попутчиком или по почте, смешно сказать, сушеной черемухи?! Здесь все есть: и виноград, и апельсины, и сливы, и груши, а ее, родной, нет!!!»