Кроме 1-й бесплатной консультации в Колокольниковом переулке, существовали также консультации в Ружейном и Николо-Ямском переулках. При каждой из них функционировало попечительство, имелись стационарные отделения, бесплатно выдавалось молоко. Комиссия располагала также собственной библиотекой медицинских журналов. Материальные нужды во многом покрывала деятельность комитета «Розового цветка», устраивавшего благотворительные базары и аукционные распродажи.
Управляющим 1-й бесплатной консультацией был доктор Николай Федорович Альтгаузен, заведующим М.А. Фишер-фон-Вальдгейм. В делах попечительства, которыми руководил тот же Альтгаузен, ему помогала жена входившего в Комитет присяжного поверенного А.А. Рындзюнская. Участие собственным трудом, а не простыми денежными вкладами считалось в делах благотворительности очень почетным. Единственной просьбой врачей, настойчиво повторяемой в печати, было, чтобы родители и опекуны обращались к ним за помощью как можно раньше.
Выходивший на Сретенку очередной дом наследников Малютина (№ 24) выглядел настоящей колонией медиков. В нем вели прием зубной врач Ф.О. Окунь, врачи И.Н. Шумбов, С.М. Рубашев, Е.Б. Мамот, находилась медицинская лаборатория М.Б. Цыпина и целая частная женская лечебница с родильным отделением Н.Е. Соколовой. В соседних квартирах принимали клиентов присяжный поверенный В.А. Попов и помощники присяжных поверенных В.М. и К.М. Богдановы. Рядом располагались представители торгового дома «Юлиус Гартох и сыновья», машиностроительного завода «Братья Кертинг», портниха П.И. Иванова и дамский портной Д.П. Калугин. Большую площадь снимал склад шведско-американской конторской мебели. Был среди жильцов и художник-реставратор И.К. Крайтор, сыгравший едва ли не роковую роль в последних годах жизни и эмиграции Константина Коровина.
...Дом был похож на утюг. И еще на волнорез — грузная кирпичная громада, неуклюже втиснувшаяся в бойкий поток Мясницкой и Мясницкого проезда. Словно налетая на него, улицы разворачивались, разбегались, исчезали за углами. В этой стремительной круговерти, подхваченной сверкающим мельканием машин, все становилось чуть необычным, почти праздничным. Мясницкая, 48, дом Немчинова, квартира 10 — последняя московская квартира Константина Коровина.
Узкий колодец подъезда. Забитое окошко крохотной дворницкой. Крутые марши обрамленной чугунным плетением перил лестницы. Высокая дверь с множеством звонков и имен.
Недоумение вставшей на пороге молодой женщины: «Константин Коровин здесь, у нас? Вы не ошиблись?» Только ошибки не было.
Широкий коридор, где когда-то — памятью об Италии — висело привезенное из Венеции зеркало, громоздились чемоданы беспокойного хозяина, сундуки с его рыболовными принадлежностями и удочки, над которыми не переставали подтрунивать постоянные гости — актеры Малого театра.
За первой дверью налево гостиная, она же мастерская, переполненная при Коровине мольбертами, умещавшимися рядом с «буддийскими богами», как их называл Коровин, стереоскопом, с украшенными майоликовыми вставками столом и круглым зеркалом екатерининской эпохи. Здесь делал многочисленные наброски своей композиции «Старинные песни» Л.О. Пастернак: Ф.И. Шаляпин, А.М. Васнецов, пейзажист С.А. Виноградов, С.А. Щербаков, П.А. Тучков с гитарой в руках. О коровинских вечерах знала и говорила вся Москва.
Дальше — комната жены художника, той самой Анны Яковлевны, с которой легко ли, трудно ли прошла целая жизнь Коровина, их сына Леши. Спальня самого Коровина — простая кровать со столиком, два старинных стула, обитых тисненой кожей с крупными шляпками гвоздей, письменный стол и большой шведский секретер, заваленные театральными эскизами. Еще одна память об Италии — привезенный из Падуи маленький инкрустированный секретер с таким же итальянским зеркалом над ним. И повсюду «платки и тряпки», по выражению Коровина, разноцветье тканей, так необходимое живописцу в работе и оживавшее в его произведениях такими неожиданными, неповторимыми образами. «Это же все составляет жизнь труда, — отзовется о них Коровин. — Разная ерунда, грошовые предметы, тряпки старины давали мне целые аккорды красок, праздники глаз и формы, которые можно видеть в огромном труде постановок Государственных театров в Москве и Петрограде». Речь шла об этих самых комнатах, о последних московских годах. Только то, что касалось творчества, было его частью, представлялось ценным, просто имело право на существование рядом с художником.