Казалось бы, ничего особенного, два отделения: одно готовившее домашних учительниц, другое — мастериц по рукоделию. Но именно Лепешкинское училище предоставляло самые широкие возможности девочкам из малообеспеченных семей: они приобретали профессию и, как правило, сразу по окончании — место преподавательницы. Наряду с общеобразовательными предметами будущие рукодельницы знакомились с историей искусств, товароведением, началами торгового дела. Все ученические работы по очень низким ценам продавались в специальном магазине, что позволяло полностью окупать используемый на занятиях материал. Особенно гордились здесь обучением технике рисунка и занятиями основами живописи, причем оба эти курса вели женщины-художницы. Помимо изящных рукоделий, училище имело отделения домоводства, белошвейное и портняжное, а также машинно-вязальное. Сама Варвара Яковлевна занималась училищем 14 лет. После ее смерти в 1901 г. по завещанию оно перешло городу Москве вместе с полумиллионным капиталом на его содержание.
Не лишне вспомнить, что Первое студенческое общежитие Московского университета было основано мужем Варвары Яковлевны — С.В. Лепешкиным. Председателем его Комитета являлся сам ректор, а среди членов находились виднейшие профессора (как, например, один из крупнейших представителей физической химии и основоположник электрохимии неводных растворов И.А. Каблуков). Общежитие было предназначено для беднейших студентов, которые жили в нем бесплатно, на полном пансионе. В своем завещании С.В. Лепешкин оставил на эти нужды 200 тысяч рублей: «Для содержания в строгом согласии с уставом Комитета бесплатных квартир для беднейших и достойнейших студентов... и для бесплатного продовольствия их сытой и здоровой пищей». Благотворительность в Москве, как правило, была семейным делом.
С именем Александры Владимировны Алексеевой, урожденной Коншиной, связаны две замечательных семьи — Третьяковых и Станиславских. Ее мать, Елизавета Михайловна, была родной сестрой братьев Третьяковых, муж — двоюродным братом К.С. Станиславского. Всего шесть лет оставался Николай Александрович Алексеев городским головой (1887—1893). (Как отзывался современник, «блестящим метеором пронесся он над Москвой, которая его не забудет». На эти шесть лет пришлись работы по расширению Мытищинского водопровода, начало прокладки системы городской канализации, устройство городских боен и городской прачечной, приведение в порядок городских бульваров, разбивка многочисленных скверов, строительство ГУМа, Исторического музея, Городской думы (Музей В.И. Ленина) и основание городской психиатрической больницы, которой до того времени Москва не имела. Место для нее приобретено за Серпуховской заставой у купца Канатчикова, почему Алексеевскую больницу стали еще называть Канатчикова дача (в советское время ее переименовали в «имени П. Кащенко»).
Жизнь Н.А. Алексеева была оборвана смертельным выстрелом признанного умалишенным человека. Последними его словами к жене была просьба внести 300 тысяч из личных средств на окончание строительства. Это было лишним напоминанием, Александра Владимировна и так всю жизнь занималась вопросами устройства душевнобольных. Во время организации работ по строительству Канатчиковой дачи она приобретает и дарит Москве здание, стоящее напротив ворот Преображенской психиатрической больницы на Потешной улице, — для устройства приемного покоя на 45 больных. По духовному завещанию Александры Владимировны, тяжело переживавшей гибель мужа, Москва получила свыше полутора миллионов рублей на различные благотворительные учреждения. Это были два новых городских училища — около Новоспасского монастыря и на 2-й Бородинской улице, приют с ремесленным училищем для сирот и полусирот из самых бедных семей — около Ваганьковского кладбища, наконец, реконструкция городского училища на Ульяновской улице (№ 42), построенного на средства и по заказу ее мужа.
Московская городская дума. 1890-1892 гг. Архитектор Д. Чигаров. Зал заседаний
О такой многоплановой деятельности справедливо сказать: «Вся в трудах и заботах». Но она не мешала Алексеевым держать открытый дом, собирать у себя ведущих музыкантов. Как вспоминала П.М. Третьякова, «И он, и его жена были люди остроумные и радушные. У них было шумно, интересно и приятно. Петр Ильич (Чайковский) играл в винт, беседовал, ужинал. Меньше всего говорил о музыке. Все старались не утомлять его. Я помню это чувство бережности по отношению к нему».