Так сложилось, что забота о психических больных в Москве едва ли не полностью оказалась возложенной на частных лиц. В этой связи нельзя не вспомнить семейство перебравшихся в Москву купцов Медведниковых.
Среди купечества стало традицией отмечать память близких жестами благотворительности. Логгин Федорович уходит из жизни, оставив 27-летнюю вдову Елизавету Михайловну с двумя маленькими сыновьями. Несмотря на трудности ведения большого торгового дела, она всегда находит время позаботиться о голодных сиротах. А перед кончиной завещает значительную сумму на устройство, как тогда говорилось, сиро-питательного дома — приюта для девочек-сирот. Сыновья строят в Иркутске приют, при нем создают банк, доходы которого предназначены на содержание воспитательного учреждения памяти их матери. Сюда принимали детей всех сословий, и они получали здесь и общее образование, и специальное — по различным рукоделиям. Именно Медведниковский приют открывает историю женского образования в Сибири.
Переселившийся в Москву Иван Логгинович и здесь продолжает дело образования. Вместе с женой, Александрой Ксенофонтовной, создает мужскую гимназию (Староконюшенный пер., 18), которую отличала блестящая постановка преподавания древних и живых иностранных языков, законоведения, философской пропедевтики, естественной истории и химии. О том, какая трагедия случилась в жизни этой семьи, можно судить по завещанию Александры Ксенофонтовны: два миллиона рублей жертвует она на приют и богадельню, из них 600 тысяч — на устройство отдельного приюта «для идиотов и эпилептиков».
Для строительства приюта Городская дума выделила участок через овраг от Канатчиковой дачи (Алексеевской психиатрической больницы), за Даниловским кладбищем. Начало Первой мировой войны заставило Думу перепрофилировать приют — он был отдан душевнобольным воинам. Один из корпусов Медведниковского приюта получил имя Павла Михайловича Третьякова, поскольку строился на его средства. Сын мецената был болен, что не позволяло доверить ему капитал. Отец ограничил сына процентами с 200 тысяч рублей, которые после смерти Михаила Павловича должны были «перейти в собственность города для учреждения и содержания приюта для слабоумных на столько лиц, насколько позволит этот капитал». Воля П.М. Третьякова не была исполнена — через пять лет после завещания наступил 1917 г.
В этом отношении Александра Ксенофонтовна оказалась счастливее. Согласно ее последней воле в селе Поречье была выстроена богадельня с больницей для лиц духовного звания, которая просуществовала до революции целых 14 лет. И поныне самым большим детским психиатрическим учреждением остается былой Медведниковский приют (5-й Донской проезд, 21а).
В 1895 г. известный московский благотворитель Флор Яковлевич Ермаков завещал свыше трех миллионов рублей на помин его души. Иными словами, грандиозный капитал должны были раздать в виде милостыни, вопрос заключался в том, кому и как. Разделенный по числу жителей старой столицы, он мог одарить каждого двумя рублями. Но как организовать такую раздачу? В течение семи лет душеприказчики уклонялись от исполнения воли усопшего. После их смерти последнюю волю мужа решила выполнить вдова, Екатерина Корнильевна. Ее план оказался сложным, но и очень рациональным. Она выделяет неприкосновенный капитал — для пособий бедным невестам крестьянского, мещанского и ремесленного сословий, а также для пособий городским участковым попечительствам о бедных. Немалые суммы отпускаются Домам трудолюбия, воинскому благотворительному обществу «Белый крест» и в распоряжение великой княгини Елизаветы Федоровны, но особенно большие средства — на содержание богаделен имени Ф.Я. Ермакова и устройство ремесленного училища его же имени. Екатерина Корнильевна решает также построить для Москвы два огромных ночлежных дома. В одном из них — шестиэтажном, рассчитанном на 1500 человек, — впоследствии работал Госснаб СССР (Орликов пер., 5), другой, также на полторы тысячи человек, находится на Краснохолмской улице (№ 14). Не забыла Ермакова и бедных родственников, но каждому из них было выделено не более 3 тысяч рублей («Деньги надо не за родство давать, а на дело», — считала Екатерина Корнильевна, как это явствует из ее переписки с Московской Городской думой).