Николая Николаевича Евреинова критики называли русским Оскаром Уайльдом. Драматург и театральный теоретик, он считал присущий человечеству так называемый инстинкт «театральности» основой всякого «жизненного порыва» и «творческой эволюции». Этот инстинкт театрального «преображения», в его истолковании, становился «всемагнитом и всемотором» человечества на всем пути развития цивилизации. Отсюда искусство жизни истолковывалось как своего рода «театр для себя», а в сценических постановках Евреинов искал адекватного решения, при котором зритель становился бы участником разыгрывающейся на сцене монодрамы. Такие опыты делались им на сценах театров Комиссаржевской и Суворина в Петербурге. Неудовлетворенный результатами, он обращается к малым формам сценического гротеска, которые осуществляются в «Веселом театре» и в знаменитом «Кривом зеркале». «Кривой Джимми» послужил их продолжением. Сохранились воспоминания современника о том, как проходили евреиновские вечера. «Его вечер состоял из пьесы «Веселая смерть» и сольного выступления самого автора в неожиданной роли исполнителя «интимных песенок» собственного сочинения. Потряхивая своей длинногривой шевелюрой (непривычной в те годы), популярный проповедник «театра для себя» усаживался за рояль и, откровенно фиглярничая и как бы иллюстрируя свои философские формулы, играл роль «любимца публики». Не помню содержания его репертуара, но один из трюков был забавный. Евреинов напевал, вернее, наговаривал (голоса у него не было, не существовали и микрофоны) текст о слоненке, учившемся игре на пианино. После нескольких аккордов Евреинов проделывал по всей клавиатуре виртуозный пассаж, обрывая его на самой высокой ноте, — так он изображал слезу, скатившуюся из глаз слоненка. На паузе автор вопрошал о причине грусти животного, и тот отвечал: «Как же мне не плакать, если, может быть, я играю на костях моей любимой матушки». И прославленный создатель «Старинного театра» и режиссер «Кривого зеркала» неизменно уходил под аплодисменты... Но гораздо любопытнее, чем этот коммерческий «эксгибиционизм», было представление его же пьесы «Веселая смерть». Арлекина блестяще играл известный провинциальный актер А.Г. Крамов, но на меня прежде всего произвела сильное впечатление декорация — она была яркой и выразительной: огромные, в два человеческих роста, красно-белые ромбы прорезали все сценическое пространство».
Стояло в списке авторских вечеров «Кривого Джимми» и еще одно имя, мимо которого сегодня уже нельзя пройти. Имя, дважды связанное с домом Нирензее — успехом в подвале и неудачей всей жизни на последнем, одиннадцатом этаже.
Его рекомендовали в Союз писателей П. Антокольский и Н. Асеев, Всеволод Вишневский и философ В. Асмус, Г. Шенгели и П. Лидин, П. Павленко и С. Мстиславский. Список можно было бы продолжить в бесконечность, потому что речь шла о писателе-легенде. Но председательствующий Александр Фадеев не стал скрывать изумления по поводу такого единодушия товарищей — он просто никогда не слышал имени рекомендованного. Легендой было все: высочайшая образованность — к юридическому факультету Киевского университета прибавились путешествия по всей Европе, знание почти всех европейских языков, греческого и латыни. Глубочайшее проникновение в проблематику истории и теории театра. Редкий талант лектора, оратора, рассказчика — его лекции пользовались исключительным успехом, и А. Таиров, приглашая Кржижановского преподавать в Государственных экспериментальных мастерских при Камерном театре, предоставлял ему полную свободу «придумать курс». Он назвал свой курс «Психологией сцены» и включил в него знакомство с философскими системами, эстетическими теориями, основами психологии, истории театра и литературы. До этого Сигизмунд Доминикович Кржижановский вел цикл «собеседований» по вопросам искусства в Киевской консерватории, в который входили разделы: «1. Культура тайны в искусстве. 2. Искусство и «искусства». 3. Сотворенный творец. 4. Черновики. Анализ зачеркнутого. 5. Стихи и стихия. 6. Проблема исполнения». Но главной для него оставалась литература.