«Полы красят», — сообщает Чехов 30 сентября 1885 г. о своей будущей квартире на Большой Якиманке (50). В ближайшие дни происходит переезд, а уже 12 октября он рассказывает в письме: «Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция: чисто, тихо, дешево и... глуповато». Но это впечатление от первых, еще сравнительно теплых осенних дней. Через месяц становится очевидным, насколько неудачным был выбор: «У меня беда! Новая квартира оказалась дрянью: сыро и холодно». Дело не в неудобствах — к ним Чехов давно привык, просто он начинает неважно себя чувствовать. В ближайшие же недели совершается новый переезд, почти рядом, через улицу, на первый этаж дома, принадлежавшего врачу 1-й Градской больницы Клименкову. Бельэтаж занимал кухмистер (Б. Якиманка, 45).
Снова на первый взгляд все выглядело как нельзя более удобно. У самого доктора Чехова отдельный кабинет и даже с камином. У семьи достаточно места. Пациенты быстро разгадывают добросовестность и знания начинающего врача. Но настоящих удобств нет, и как-то никто не обращает внимания на состояние хозяина. Холод, опять холод, такой мучительный для начинающего испытывать ознобы Чехова. «Ваш диван гораздо мягче моего матраца»,— пишет он в Петербург Лейкину, — да и не холодно у вас, как у меня... Бррр!..» При всей своей общительности ему трудно целыми днями выдерживать нашествия знакомых сестры: «Вечная толкотня, гам, музыка. В кабинете холодно... пациенты...» Недели проходят в постоянных поездках по больным, когда приходится выезжать и на далекие окраины. В течение одного дня можно столкнуться с сыпным тифом, крупом, оспой. Начатые рассказы лежат без движения из-за бесконечных перерывов.. А вечера и ночи — они принадлежат предприимчивому кухмистеру: бельэтаж сдается под свадьбы, поминки, всяческого рода обеды и ужины: «Надо мной сейчас играет свадебная музыка... Такие-то ослы женятся и стучат ногами, как лошади... Не дадут мне спать».
Но особенно донимали материальные нехватки. Несмотря на достаточно успешно начатую практику, на то, что гонорар за строчку рассказов вырос до 12 копеек, чеховских заработков семье недостаточно. Чехов будет писать брату, что одно пианино для сестры ему обходится в месяц дороже, чем тому квартира в Таганроге. К тому же приходится платить долги братьев лавочникам, портным, которые те делают, даже не ставя Антона в известность. Все острее заявляет о себе зарождающийся недуг: «Я болен. Кровохарканье и слаб... Надо бы на юг ехать, да денег нет»; «Боюсь подвергнуть себя зондировке коллег... Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!» И в том же письме замечание о том, что надо ехать лечить Гиляя. Вот только один день из-за собственного плохого самочувствия придется пропустить, зато завтра поедет непременно: «На пожаре человечина ожегся, кругом ранился и сломал ногу».
Между тем как раз в этой квартире приходит то литературное признание, которое определит всю остальную писательскую жизнь.
Письмо маститого писателя Д.В. Григоровича, друга Ф.М. Достоевского, автора известного «Антона-горемыки». С удивительной заботливостью и добротой он пишет молодому коллеге о его необычайном таланте, о необходимости талант беречь и ни в коем случае не растрачивать на пустяки, о серьезной работе. Чехов потрясен, и с этого времени на его рабочем столе займет свое непременное место фотография Григоровича с надписью: «От старого писателя на память молодому таланту». В недолгие замоскворецкие годы выйдет и второй сборник рассказов «Пестрые рассказы».
Чехов и позже говорил о себе, что легок на подъем и всегда готов пуститься в дорогу, близкую или дальнюю. Из Замоскворечья он проделывает внушительные концы на Долгоруковскую, где располагались в импровизированной мастерской подружившиеся с ним художники. Мастерская впервые появилась в связи с работой над декорациями для только зарождавшейся Частной русской оперы С.И. Мамонтова. «Другого критика (помимо С.И. Мамонтова. — Н.М.) мы имели в лице Антона Павловича, — вспоминал П.Н. Мамонтов. — Мнения его отличались лаконичностью удивительно странной формы: окинет взглядом через пенсне, задумается и уронит такой афоризм, что разгадаешь не сразу». Чехов начал заходить сюда еще в период жизни в Малом Головине переулке, обычно имея в виду возможность повидать брата Николая.