Им обоим запомнится этот хмурый декабрьский день, который описывает в своих воспоминаниях Немирович-Данченко: «Я сидел за письменным столом перед рукописью, а он стоял у окна, спиной ко мне, как всегда, заложив руки в карманы, не обернувшись ни разу по крайней мере в течение получаса и не проронив ни одного слова». Но только 9 и 11 сентября 1898 г. Чехову доведется присутствовать на репетициях пьесы вновь созданным Художественным театром.
Приобретая Мелихово, он искренне торжествовал, что больше не будет иметь так связывавшей его «московской берлоги». В чем-то он был прав, чего-то не принял в расчет. Еще в марте 1892 г. в письме Л.С. Мизиновой будут строки: «Денег нет, Мелита. Немножко угарно. Форточек нет. Отец накурил ладаном. Я навонял скипидаром. Из кухни идут ароматы. Болит голова. Уединения нет...». Уединение действительно не состоялось. Число гостей день ото дня растет. Чтобы сохранить возможность работы, Чехов перебирается из кабинета в большом доме в маленький флигелек — кабинет займет под свою живописную мастерскую сестра Маша. Все хуже — и он это прекрасно знает — обстоит дело со здоровьем. Временами появляется кровохарканье, одолевает слабость. Двадцать второго марта 1897 г. Чехов приезжает в Москву на учредительный съезд будущего Всероссийского театрального общества, который проходил в Малом театре. Вечером во время обеда в ресторане «Эрмитаж» у него открывается сильнейшее легочное кровотечение. Десять дней придется провести в клинике А.А. Остроумова (Б. Пироговская ул., 2), где его почти сразу навестит Толстой. С выводом коллег-врачей не приходилось спорить: нужна была немедленная перемена климата, условия юга. Его ждала Ялта, европейские курорты.
Но впереди была и глава его жизни, связанная с Художественным театром. Он знал театральные успехи, знал и полные провалы, особенно тяжелые, когда дело касалось таких дорогих сердцу пьес, как «Чайка». Он не будет спасаться бегством и не впадет в отчаяние после неудачи петербургской постановки. С гордостью напишет о своей внутренней выдержке и... с замиранием сердца станет дожидаться московского опыта. Присутствие на первых репетициях молодой мхатовской труппы в Пушкине позволяло на многое надеяться: «Меня приятно тронула интеллигентность тона, и со сцены повеяло настоящим искусством».
Спектакли, которые начались в театральном помещении сада «Эрмитаж» (Каретный ряд, 3), подтвердили — почитатели Чехова стали восторженными зрителями нового театра. И вместе с тем радовал внутренний контакт с наиболее молодыми и ищущими актерами, такими, как ставший близким другом Чехова В.Э. Мейерхольд, первый и лучший исполнитель ролей Треплева в «Чайке» и Тузенбаха в «Трех сестрах». «Неужели вы могли подумать, что я забыл вас, — пишет Мейерхольд в одном из писем любимому писателю. — Да разве это возможно? Я думаю о вас всегда-всегда. Когда читаю вас, когда играю в ваших пьесах, когда задумываюсь над смыслом жизни, когда нахожусь в разладе с окружающим и с самим собой, когда страдаю в одиночестве». В свою очередь, когда конфликт с Немировичем-Данченко приведет молодого актера к уходу из родного театра, Чехов обратится к О.Л. Книппер: «Я бы хотел повидаться с Мейерхольдом и поговорить с ним, поддержать его настроение: ведь в Херсонском театре ему будет нелегко! Там нет публики для пьес, там нужен еще балаган». И тем не менее «чеховские» сезоны, организованные Мейерхольдом, пройдут в Херсоне с редким для провинции успехом.
Семнадцатое декабря 1898 г. — день премьеры мхатовской «Чайки» застает Чехова в Ялте. Смерть отца как бы подвела последний итог мелиховским годам. Мать и сестра перебираются в Москву, и Чехов поддерживает их в этом решении. «Твое намерение и желание не расставаться надолго с Москвой одобряю, — пишет он сестре. — Надо жить в Москве хоть два месяца в году, хоть месяц». В ожидании решающего дня он жалуется: «Мне скучно по Москве, скучно, я хотел бы туда, где теперь дурная погода и хорошая толчея, делающая незаметной эту погоду».
Между тем спектакль начался. Актеры сразу не могут понять настроения зала. Но первые переходящие в сплошную овацию аплодисменты, восторженные крики, вызовы автора, а после заявления Немировича о том, что его нет в театре, требование зала послать ему общую телеграмму. Триста подписей! И собственная телеграмма Немировича: «Только что сыграли «Чайку», успех колоссальный. С первого акта пьеса так захватила, что потом последовал ряд триумфов. Вызовы бесконечные... Мы сумасшедшие от счастья». Это был подлинный день рождения нового театра.