Дом в Леонтьевском переулке (24) — месяц в постели, в самые погожие и теплые майские дни, со 2 мая до 2 июня, когда было решено везти больного за границу. Тридцать первого мая Чехов просит вызвать извозчика и одетый в теплое пальто отправляется прощаться с любимыми московскими местами. Увидевший его в канун отъезда Н.Д. Телешев напишет: «То, что я увидал, превосходило все мои ожидания, самые мрачные... Сомневаться в том, что мы видимся в последний раз, не приходилось...» Второго июля 1904 г. на курорте Баденвейлер Чехова не стало.
«Когда приеду, пойдем опять в Петровекое-Разумовское? Только так, чтоб на целый день и чтобы погода была очень хорошая осенняя...» С Петровским-Разумовским были связаны удивительно светлые страницы их недолгой совместной жизни — Чехова и Книппер. Как-то их заметили едущими в вагоне маленького паровичка студенты Сельскохозяйственной академии и, желая выразить свой восторг перед любимым писателем, наломали для него огромный букет сирени. Но когда им удалось разыскать в старом парке счастливую пару, и те и другие оказались в самом неловком положении. Чехов и Книппер гонялись за бабочками и поторопились сбежать от поклонников, у студентов не хватило духу передать им цветы. Теперь прибывший на Николаевский вокзал они могли украсить огромным венком с надписью: «Он жил в сумерках, а думал о том времени, быть может, даже близком, когда жизнь будет такою же светлою и радостною, как тихое весеннее утро». Похороны организовывала редакция журнала «Русская мысль», но тело так и не удалось поставить на приготовленный катафалк. Студенты-петровцы, студенты университета, просто москвичи подняли его на руки и на руках донесли до Новодевичьего монастыря.
Но сначала многотысячное шествие повернуло к Художественному театру, который Чехов успел увидеть и о котором успел написать: «Художественный театр в самом деле хорош; роскоши особенно нет, но удобно». (Камергерский пер., 3). Под звуки тихо игравшего театрального оркестра рабочие вынесли огромный венок из полевых ими самими собранных цветов.
В.И. Качалов вспоминал: «Два лица запомнились мне в эту минуту: лицо Евгении Яковлевны, матери А.П. Чехова, и Горького. Они оказались рядом у катафалка. В обоих лицах, как-то беспомощно по-детски зареванных, было одно общее выражение какой-то, мне показалось, физически нестерпимой боли, какой-то невыносимой обиды...»
И невольно всплывали в памяти слова из одной из последних работ Чехова — «Невесты» о будущем, о той новой жизни, которая должна наступить: «Главное — перевернуть жизнь... И будут тогда здесь громадные великолепные дома, чудесные сады, фонтаны, необыкновенные, замечательные люди...»
КНЯЖНА МАРЬЯ
...В наступившей жизни мне представляется главным сохранить человеческое достоинство. Все житейские неурядицы в конце концов можно претерпеть. Настоящая беда наступит, если забудем об этом.
Из письма М.Н. Гриневой-Курбатовой, 1937
...В добрые минуты она готова была чуть подшучивать над унаследованным от отца титулом: князья-то князья, вот только без княжества. Благополучие закончилось вместе с отменой крепостного права, а сама она родилась на следующий год после указа Александра II и с трудом припоминала вскоре исчезнувшее большое поместье под Харьковым. Просторный дом с вздувавшимися, как парус на ветру, полотняными занавесками на открытой террасе, с цветущими плетями огненно-рыжих настурций у широкой лестницы. Уходившую в пшеничное поле аллею вековых тополей.
Отец, князь Никита Иванович Курбатов, и раньше был причастен к ведомству путей сообщения, как тогда говорили. Теперь ему пришлось принять должность начальника станции Ромодань. Мать, княгиня Татьяна Ольгердовна, выпускница Харьковского института благородных девиц, так и не сумела приспособиться к провинциальному укладу жизни. В памяти младшей дочери она осталась вечно сидящей в камышовом кресле-качалке с последним номером журнала в руках — их выписывалось множество — и неизменной тоненькой длинной дамской папиросой — пахитоской. Княгиня оживлялась только когда закладывали бричку для очередной поездки в гости, в одно из соседних поместий, или когда знакомые собирались в доме.
Две тысячи населения не позволяли Ромодани называться даже городком — просто железнодорожная станция, правда, с почтовым отделением, сберегательной кассой и элеватором (в округе шла бойкая торговля хлебом). Княжна посмеивалась, что вообще-то «ромоданью» на Украине назывались все шляхи, по которым тянулись чумацкие обозы на юг — за рыбой и солью, а зачастую и стоявшие по ним постоялые дворы. Вместе с народными песнями то была далекая история.