С.А. Есенин
«Есенин бывал у нас, когда мы жили во 2-м Красносельском переулке. Постоянными нашими гостями были «перевальцы». Угощения почти никакого — один самовар... Сергей Александрович очень любил, когда самовар «пел». Моя мама начинала волноваться, вспоминать плохие приметы, а он смеялся и говорил, что без пения не получается настоящего чаепития.
Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринужденность. Все, что он делал, — поднимет за спинку венский стул, возьмет из рук чашку, откроет книгу (обязательно пересматривал все, что было в комнате), — получалось ладно. Можно бы сказать пластично, но ему это слово не подходило.
Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла, а между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось его дымчатое кепи. Одевал его внимательно, мог лишний раз сдунуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи...»
Читали у нас свои произведения многие. Читал и Сергей Александрович. Ото всех поэтов его отличала необычная сегодня, я бы сказала артистическая, манера чтения. Он не подчеркивал ритмической основы или мысли. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Черного человека» у меня вырвалось: «Страшно». Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на свои мысли: «Да, страшно». Он стоял и смотрел в замерзшее окно...
А вот строка «Голова моя машет ушами» так и осталась жить в нашем доме. Сколько лет прожила, и все поколения ее повторяют... Это было одно из первых чтений, как сказал Сергей Александрович...
Меня всегда удивляла и трогала та бережная почтительность, с которой Сергей Александрович обращался к моей маме. Мама не была очень старым человеком — ей подходило к шестидесяти. Она недавно перенесла тяжелую испанку, сильно поседела и особенно исхудали у нее руки с длинными тонкими пальцами.
Когда мама входила в комнату, Сергей Александрович первым вскакивал и старался чем-нибудь ей услужить: подвинуть стул, поддержать пуховый платок, поправить завернувшийся уголок скатерти. А когда мама протягивала ему руку, Сергей Александрович брал ее, как хрупкую вещь, — обеими руками, и осторожно целовал. Было видно, его до слез умиляло, что мама знала множество его стихов и начинала их читать с любой строчки. Мама вообще очень любила поэзию, но больше всех — Лермонтова и Есенина.
Мне всегда казалось, что мама видит в Сергее Александровиче больше, чем все мы. Она так о нем и говорила: «Светлый человек», и что у него «колдовской язык». Мама как-то сказала за чаем Сергею Александровичу, что слова у него обыкновенные, а звучат, как заговор. Сергей Александрович внимательно посмотрел на маму, а потом рассмеялся и сказал: «Это как ручей журчит, Мария Никитична?» «Под кладкой», — сказала мама, и оба начали смеяться»...
Оказалось, дочери было отведено всего пять лет спокойной семейной жизни. Михаил Белютин был расстрелян первым среди литераторов, причастных к «Перевалу». В стенах Алексеевского монастыря, на краю выросшего на гриневской земле кладбища. В 1936 г. первый секретарь Московского комитета партии Хрущев откроет на месте снесенного кладбища Детский парк Железнодорожного района Москвы.
С началом Великой Отечественной войны ушел в ополчение единственный внук, которому несколькими днями раньше исполнилось шестнадцать. Дальше была контузия, газовая гангрена, многолетний пневмоторакс легкого. Вчерашнему мальчишке-фронтовику никто не простил ни иностранного происхождения отца, ни его расстрела. Когда понадобились козлы отпущения для развертывания «всенародной компании борьбы с космополитами и формалистами» сразу по окончании войны, его имя — имя студента Художественного института — оказалось названным рядом с именами «корифеев преступного течения».