Конечно, интересней в моторном. Набранные из деревянных узеньких дощечек диваны покрашены в тот же ярко-малиновый цвет. И стоят поперек вагона: с одной стороны на двух человек, с противоположной на одного. Вот на такое-то место и важно попасть. Зимой, когда покрывает густой слой узорного инея, можно приложенным к окну пятаком оттаять ровную круглую дырочку и увидеть целый мир. А если хватит терпения, еще и поскрести вокруг дырочки той же монеткой, чтобы и вовсе оглядеться вокруг.
Те, кому не достались места, стоят, держась за широкие парусиновые петли, скользящие по протянутой вдоль всего вагона палке. Петли надо перехватывать, чтобы шаг за шагом двигаться от задней площадки к выходу — через переднюю. Здесь свой порядок: сначала чинно и не торопясь сходят (по-московски: не выходят, но сходят!) пассажиры, потом строго по очереди входят ожидавшие на остановке бабушки, мамы с детишками (непременно после бабушек!), просто пожилые люди. Оговаривать никого не полагается, как бы ни торопился вожатый, тем более толкаться. Очередь выстраивается и из обыкновенных пассажиров, тех, кто «с задней».
Вошедшие спереди непременно передают свои пятачки находящемуся сзади кондуктору, и это тоже ритуал, хоть и очень неудобный в час давки: высвобождать руку, протянуть ее соседу. За всеми остальными следит кондукторша. Крикливая. Громкоголосая. С большой кожаной сумкой через плечо и гроздьями билетных роликов на груди. В отношении них порядок часто менялся. То можно было за одну цену ехать весь маршрут, то маршрут делился на дистанции, каждая из которых требовала своей оплаты, и дальние путешественники после расчетов с кондуктором оказывались обладателями бесконечных лент.
Кондукторша объявляла остановку. Кондукторша же и решала, когда переполненному вагону достаточно облепивших его пассажиров. Сообщение с вагоновожатым было самым простым — веревка, протянутая через весь вагон и выведенная на площадку к вожатому. Кондукторша что было силы дергала свою механику. Над ухом вожатого отзывался звонок, и путешествие продолжалось.
Кондукторши знали все. Как куда проехать, где и на что лучше пересесть, как сократить путь или наоборот — увидеть, между прочим, самые интересные места. В одном они были непреклонны: никаких старых названий. Только новые. Только революционные, а иной раз и с объяснением, что стояло за революционным названием. Мало ли что был испокон веков на Пятницкой улице Курбатовский переулок — Маратовский, и никаких разговоров. Марат! Это же такой большой революционер. И кондитерская фабрика Иванова — Маратовская, и магазин-распределитель напротив нее фабричный — тоже Маратовский. Оно верно, что с пассажирами не больно сладишь. На вопрос ответишь правильно, а тут же кто-то спросившему подскажет: вам Курбатовский? Так это и есть Маратовский — между Пятницкой, Малой и Большой Ордынкой. Словно любуются этими отжившими именами.
Особенно настойчиво предлагали трамвайные кондукторши Добрынинскую площадь, следующую остановку после Маратовского. Так вот, никто не повторял: так и оставалась все годы Серпуховская. Одним словом, Серпуховка.
Отличались собой моторный вагон и «прицепа» и по возрасту пассажиров. Кто постарше, ничего, кроме моторного, не хотели знать: там для них и специальные места были обозначены. «Прицепа» оставалась молодежной. Диваны в ней шли по бокам вагона, так что сидючи можно было добрался от одной площадки до другой: только успевай передвигайся. «Глазков» нельзя было делать, зато и кондукторши не успевали слишком строго следить за пассажирами, находившимися в постоянном движении. Им ведь приходилось первым дергать за веревочку звонка, проведенного к кондуктору моторного вагона, да еще следить за «колбасой» — буфером, на котором обязательно зимой и летом примащивались мальчишки. Вот это было настоящим геройством — доехать на «колбасе» да еще лихо скатиться с нее прямо у собственного дома! Наш трамвай — московский!
Но настоящим предметом мальчишеской зависти были вагоновожатые. До войны — мужчины, начиная с войны — одни женщины. Восседавшие перед контроллером на высоченном винтовом табурете, никак не прикрепленном к постоянно качающемуся полу из мелко набранных реек. Вот только приходилось ли им все часы работы по-настоящему сидеть? Присаживались на свой трон они бочком, так чтобы правая нога все время оставалась на педали огромного оглушающего звонка. Да к тому же не на всех стрелках их ожидали стрелочники. Стрелок было множество, и на многих вожатый останавливал поезд, слезал со ступенек и с небольшим ломиком в руках направлялся к стрелке. Пока дойдет, пока повернет, пока снова вскарабкается. Особенно зимним временем. Да еще, усаживаясь, постарается подоткнуть со всех сторон полы форменной черной шинели с выцветшими петлицами, разбухшей от поддетых под нее кофт, ватников, платков.