Само собой разумеется, все это излагалось не на университетских лекциях. В университетском курсе истории искусств перечисленные имена вообще не упоминались. Оглашенные были изгнаны и из советского храма и, как казалось, навечно. Другое дело — частные разговоры со студентами. Даже «Литературная энциклопедия» посвятила Ивану Людвиговичу целую страницу ради перечисления всех допущенных строптивым теоретиком уклонов и ошибок. От гносеологических построений Богданова до «прямого влияния механистических концепций исторического материализма Бухарина».
«Учитесь мыслить самостоятельно. Самостоятельно! И только самостоятельно. Все заклинания — от шабаша ведьм. К человеческому сознанию они отношения иметь не могут». С этим девизом в свои пятьдесят с небольшим лет Иван Людвигович выглядел стариком — сгорбленная спина, резко заострившиеся скулы, запавшие щеки, острый сверлящий взгляд из-под мохнатых бровей, сжатые в нитку губы. И руки венгерского крестьянина — сильные, с набухшими венами и непонятно красными ладонями.
Он ничего не повторял. Каждое слово четко укладывалось в продуманное до конца логическое построение. Ему не хватало ни профессиональной аудитории, ни возможности выступлений в печати. Оказавшиеся в моей библиотеке «Очерки по теоретическому искусствознанию» с авторской надписью продолжения в научной работе профессора получить не смогли.
...На съезде нацистской партии в 1933 г. в Нюрнберге Гитлер заявит с трибуны: «Позаботимся же о том, чтобы народ снова стал наивысшим судьей в области искусства». Одна из первых акций его правительства после захвата власти — одновременное увольнение 27 непокорных директоров и хранителей музеев в Берлине, Дессау, Эссене, Хеммице, Хансруэ, Любеке, Манхейме, Штутгарте, Бреслау.
Культурная революция в нацистской Германии
Следующим шагом объявленной чистки стало изгнание из художественных учебных заведений «неблагонамеренных» в художественном отношений преподавателей — опять-таки Кокошки, Клее, Бекмана, Баймейстера, Дикса, Шлеммера. Макс Либерман с омерзением, по его собственным словам, слагает с себя в этих условиях обязанности почетного президента Прусской Академии художеств.
«Они не просто оставляли без работы, — в голосе И.Л. Мацы звенит натянутая струна, — они ЗАПРЕЩАЛИ работать. Для себя. Наедине с собой. Понимаете, художник, который должен был забыть о красках». Фразы падают скупо. Резко, будто через себя. «К ним врывались в дома с проверкой. Даже среди ночи. Отбирали все работы, которые находили. У Карла Лаутербаха в Дюссельдорфе было уничтожено все, и он один из сотен. Кто-то умудрялся обивать своими холстами чердаки. Живописью к кровле. Кто-то сходил с ума. Когда жгли отобранное. На площадях».
«Альфред Розенберг не уставал повторять, — Иван Людвигович долго перебирает исписанные бисером истертые листки. — Да, вот: «Обладающая наиболее высокими достоинствами нордически-арийская раса предназначена для создания наиболее высоких достижений в искусстве. Тот же, кто деформирует действительность, как Ван-Гог или Пикассо, сам является деформированным, наследственно больным, вырождающимся». Альтернатива со всеми вытекающими ее последствиями слишком ясна...»
Экспозиция «народно-социалистического реализма» в Доме немецкого искусства не выдержала соревнования с выставкой «Выродившееся искусство». Несмотря на слова из каталога последней: «выставка имеет целью представить потрясающий последний этап дегенерации культуры перед ее обновлением».
Руководитель нацистского журнала «Штурм» Юлиус Штрейхер (в центре)
Дом во всем его беломраморном великолепии оставался почти пустым. Через выставку отверженных ежедневно проходило свыше 30 тысяч человек. В течение четырех с половиной месяцев ее посетило больше двух миллионов зрителей. Осуждения и угрозы не приносили желаемого результата.
Со временем живописец Вернер Хафтман расскажет на страницах «Франкфуртер альгемейне цейтунг»: «Я наблюдал за реакцией отдельных зрителей. Были среди них надутые, одетые в мундиры, бухающие сапогами об пол партийные функционеры. Те громко заявляли о своем отвращении. Были фыркающие презрением члены народно-социалистической лиги женщин, были группы молодежи из гитлерюгенд, хохотавшие при виде обнаженных тел на холстах. Но между этими ордами я постоянно видел людей сосредоточенных, серьезных, явно захваченных тем, что они видели... Это мимолетное впечатление, как оказалось, не было ложным. Власти быстро поняли, что многие приходят еще и еще раз, чтобы посмотреть свои произведения. Поэтому, несмотря на наплыв посетителей, выставка была закрыта».