Но те, кому было дорого современное искусство, и не догадывались, что грандиозная работа по стране уже проведена. Комиссия, готовившая выставку, пересмотрела собрания ста одного музея и изъяла в общей сложности 17 тысяч картин, скульптур и графических листов. Весь раздел нового искусства попросту перестал существовать. Описание потерь заняло шесть объемистых томов. Мюнхенская выставка смогла вместить только 730 работ. Этого, с точки зрения ее организаторов, было недостаточно, чтобы показать всю меру «великих преступлений, какие совершили в немецком искусстве преступники на средства международного жидовства».
Впрочем, ограниченность масштаба компенсировалась с лихвой методами экспозиции — кое-как развешанными картинами, перемежающимися с огромными надписями: «Природа, увиденная больным воображением», «Немецкие крестьяне в жидовской перспективе», «Такие мастера учили до последнего времени немецкую молодежь». Тут же красные карточки с астрономическими ценами времен острейшей инфляции и повсюду повторяющиеся рядом с ними пояснения: «Закуплены в счет налогов с работающих людей».
После выставки 125 ценнейших экспонатов были проданы за бесценок на аукционах в Люцерне. Общая сумма, вырученная от продажи, не превысила полумиллиона швейцарских марок, хотя сюда вошли холсты Ван-Гога, Гогена, Матисса и Пикассо. В 1962 г. галерея Франкфурта-на-Майне приобрела обратно один из шедевров Матисса, заплатив за него четверть миллиона долларов. Но таких покупок состоялись единицы. Судьба же работ, оставшихся в Германии, была предрешена. 20 марта 1939 г. 1004 картины, несколько тысяч рисунков, акварелей, графических листов были сожжены во дворе пожарной команды. Аутодафе осуществлялось вполне профессионально.
Мелочь, но на ней Маца настаивал особенно упорно. Накануне открытия в Мюнхене двух противоборствующих выставок на всех городских площадях звучали произведения Бетховена, Брамса, Вагнера в исполнении свезенных со всех концов III рейха лучших академических оркестров.
Андрей Александрович Губер не скрывал: страх. Страх за то, что любил и за что был в ответе. Не перед начальством — с начальством по-всякому — перед профессиональной совестью. В заваленной книгами, тесно заставленной старой мебелью комнате с большим квадратным окном в переулок, рядом с театром Корша, эти записи хранились в непонятном и далеком от любопытных глаз месте. На отдельных листочках, казалось, небрежно исчерканных датами и цифрами. Своего рода шифр, которым пользовался главный хранитель Музея изобразительных искусств. Впрочем, эта должность пришла после войны. До Великой Отечественной и во время нее — никакой эвакуации Андрей Александрович не признал — преподавание на заочном отделении филологического факультета Московского университета. Для будущих искусствоведов Губер читал единственный в своем роде курс и даже вел семинар — «Культура итальянского Возрождения». Единственный — потому что ни по какому другому разделу истории искусства дополнительной дисциплины не существовало. И было еще одно обстоятельство, привлекавшее к нему студентов. Губер знал секрет систематической, во всех мелочах доведенной до совершенства научной работы — с фактом, документом, даже жизненными обстоятельствами. Он подсмеивался над собой: выучка.
На этот раз речь шла о судьбе скрытых в недрах его музея сокровищах Дрездена, в существовании которых в музейных стенах еще никто не признавался. Наконец, запись найдена: расправа Николая I с фондами императорского Эрмитажа. Правда, принадлежавшего царской семье, но все же соотнесенного с национальными сокровищами. В 1854 г. тысячи картин были удалены из эрмитажных запасников и зал по единственной причине — вкусовых критериев одного человека. Часть распродана за бесценок, часть уничтожена. Но это далекое прошлое, а в наши годы...
1918 г. — полный запрет на вывоз художественных ценностей из страны и ровно через десять лет, в 1928 г., негласная отмена декрета правительственным решением. Торговать сокровищами разрешалось по единственной причине: ввиду предполагавшейся всемирной революции они все равно вернулись бы на старые места. Верил ли кто-нибудь из принимавших гибельное для России решение в подобную перспективу? Первая эйфория уже прошла. Зато немедленно появился первый покупатель — глава иранской нефтяной компании Галуст Гюльбенкян.