XX съезд! Конечно, прежде всего XX съезд! С засекреченным докладом, о котором узнавали полушепотом друг от друга, веря и не веря.
Как доказательство перемен — пусть косвенное! — Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве. Пусть они махали москвичам только из окон автобусов, стремительно переезжавших от одного места назначения до другого. Пусть не появлялись на улицах без плотной толпы сопровождающих. Не вступали в обыкновенные разговоры — да мало кто из москвичей захотел бы в них участвовать. Пусть не приходили в дома. Но ведь были совсем рядом. На той же земле. Веселыми толпами.
Свидетельство их пребывания — магазин на Преображенском рынке, замурзанная лавчонка, где москвичи могли покупать проданные гостями за рубли какие-то немыслимые тряпки. Яркие. Не первой свежести. И уж, само собой разумеется, совсем недорогие: откуда бы взяться креациям Диора и Нины Риччи у обыкновенных молодых работяг.
И еще одно — открытый в одном из павильонов Центрального парка культуры и отдыха имени Горького раздел живописи. Свободной от соцреализма. Далеко не всегда сколько-нибудь талантливой. Подчас просто не слишком умелой. Но в ней, как в зеркале, — то, что происходило в мире. Запретное. Чужое. Безусловно, недозволенное.
При выставке в дни фестиваля была образована на скорую руку своего рода студия для совместной работы художников всех стран. От них — кто угодно, от нас... Вот тут-то и начиналось самое непонятное. О личной инициативе не могло быть и речи. Кандидаты подбирались тщательно. Попытка президента Академии художеств Б.В. Иогансона назвать имена встретила категорический отпор Министерства культуры. Министр Е.А. Фурцева заявила: «Не входит в вашу компетенцию».
Авторы производившегося подбора остались в тени. В группу включили несколько человек, которых в будущем отнесут официально к числу «подполья». Это означало право постоянного общения с иностранцами, в том числе и в домашних условиях, посещения иностранного пресс-центра, право воспользоваться частным приглашением за рубеж — в то время возможность совершенно немыслимая. Газеты усиленно писали о новых именах и так спонтанно возникшей международной дружбе художников.
1958-й. «Тихая» отмена постановления февраля 1948 г. с осуждением Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского. И одинокая смерть оставшегося отверженным, никем из товарищей по литературному цеху не поддержанного Михаила Зощенко.
Бешеная травля Бориса Пастернака. О «Докторе Живаго» с негодованием говорили все — на общих собраниях предприятий, институтов, даже школ. Неважно, что никто ничего не читал, не видел никакой книги в глаза. «Доктор Живаго» — по неизвестной причине символ измены родине и проникновения тлетворного влияния Запада.
Б. Л. Пастернак
Н.С. Хрущев произносит тост. 60-е гг.
С какой подкупающей откровенностью сам Хрущев признавался, что никогда не слышал имени поэта, тем более не читал его стихов, но разве это имеет значение! Писательское собрание в большом зале нынешнего Театра киноактера на Поварской. Кажется, никто не уклонился от возможности участия — свободных мест не было. Единогласное (и не надо придумывать, что кто-то тайком выскользнул в фойе — уклонился). За исключение из творческого союза «подонка», четверть века назад создававшего союз. Строки Александра Галича:
И это в 68 лет! Сколько можно было прожить — но после нелепых и неграмотных слов осуждения разве может существовать право судить за творчество! — после измены товарищей? Пусть просто знакомых. Пусть всего только читавших твои стихи. Знавших прожитую тобой жизнь и твои годы.
А рядом уход из жизни Николая Петровича Крымова, Варвары Степановой, Роберта Фалька...
Последние дни Роберта Рафаиловича в мрачноватой палате клиники на Пироговке — все, что мог сделать для художника «золотой стетоскоп», А.Л. Мясников. Растерянный взгляд навсегда уставшего человека: «Зачем они так — с искусством? Зачем?» И дальше песок Калитниковского кладбища, где во рву скрыты сотни и сотни безымянных. Расстрелянных. Наверное, также недоуменно искавших ответа: «Зачем? За что?»