По сердцу резануло ножом: убита!.. Я бросился к ней и упал на колени… Нет, нет! Она еще жива, жива! Вера Сергеевна!..
Она вдруг обеими руками схватилась за грудь, словно ей стало невыносимо душно. Я распахнул пальто. Кровь…
— Вера Сергеевна, — шептал я растерянно, — родная… Вера… Сережка, бинты! Скорей бинты!..
Сережка бросился вон из комнаты.
Она как будто очнулась. Открыла огромные, затуманенные глаза, протянула ко мне руки:
— Пашенька… мальчик мой… победа…
— Да, да, победа!
Ее пальцы были мокрыми от крови, теплыми, живыми. Я прижал их к своему лицу.
— Вы будете жить, дорогая. Будете жить!.. Мы спасем вас… Только вот бинты… Сию минуту…
Еле заметно шевельнулись ее пальцы. В углах губ появилась улыбка.
— Живи, голубчик… не плачь…
«А разве я плачу? Нет, нет! Я не плачу! Она будет жить!.. Ах, Сережка, скорей!..»
Но тень смерти уже ложилась на ее лицо. Улыбка застыла. Она вдруг вся содрогнулась и затихла. Я услышал ее последний вздох. Глаза погасли.
Прибежал Сережка с бинтами. Поздно…
И только теперь я заметил на стене портрет с разбитым стеклом — портрет Антона. Значит, здесь была комната Веры Сергеевны, та самая комната, где я увидел ее счастливой…
За окном еще слышалась перестрелка.
Я поднял Веру Сергеевну на руки и понес. Сначала но коридору, йотом вниз но лестнице, вдоль стен по тротуару.
— Скорей, скорей! — понукал меня Сережка, придерживая ноги Веры Сергеевны, а у самого из глаз катились слезы.
Я почти бежал. И мне чудилось, что она еще жива, что я уношу ее из-под обстрела врагов, что спасение близко… Вот он, медпункт.
«Прощай, Вера Сергеевна… мать моя… друг мой… мечта о счастье…»
Осада Пресни
Пушка продолжала громить головную баррикаду Бронной. Дружина отступила в переулок. По указанию начальника оружие было закопано во дворе одного дома. В ту же яму полетел и мой револьвер.
Мы разошлись, крепко пожав друг другу руки. Как знать, кто из нас уцелеет…
Дядя Максим увел Сережку с собой в Оружейный переулок. Там оставалась бедная Арина Власовна одна-одинешенька. С каким трепетом ждала она знакомого стука в ободранную дверь! Вернутся ли дети? Придет ли ее неугомонный старик, без которого и жизнь не в жизнь? А Мишки уже нет и не будет…
Хотелось кричать от горя, от бессильной ярости. Нет! Я не мог примириться с мыслью о поражении, с мыслью о том, что мы разбиты. Ведь Пресня еще не сложила оружия. Туда стянуты дружины из других районов, — значит, будет бой. И неизвестно еще, чем это кончится. А вдруг подойдут…
Теперь трудно сказать, какими путями мне удалось пробраться на Пресню. Помню, что было невыразимо жутко. С разных сторон доносились какие-то зловещие шумы, глухой рокот, пугающий треск. Кое-где вспыхивали огни костров, обнаруживая тени солдат. Я обходил их, прячась за обломками баррикад, крадучись, как вор. Далеко в глубине Пресни клубился черный столб дыма, — казалось, он подпирал небо. Пахло гарью.
На Большой Пресненской улице я наткнулся на мощную баррикаду. На ее гребне на высоком шесте неподвижно висел флаг.
Я бросился вперед, надеясь попасть в проход.
— Стой! Кто идет?
— Свои.
Я не успел опомниться, как был окружен дружинниками с маузерами в руках.
— Свои, свои! — весело уверял я, озираясь по сторонам.
— Знаем мы, какие «свои» приходят с той стороны! — сурово оборвал меня высокий дружинник, подходя ближе. — А ну, пароль?
Я сказал пароль Малой Бронной.
— Федот, да не тот. Руки вверх!
— Да что вы, ребята, своих не узнаете? — попробовал я протестовать, поднимая руки. — Отправьте меня к Седому или Семену…
Высокий дружинник подошел вплотную и заглянул в мое лицо.
— Ба-а-а, да это ж наш оратор! Здорово, друг!
Я узнал Петра, начальника десятки с завода «Гужон».
Мы обнялись.
— По местам, ребята! Это в самом деле наш.
Петр расспросил об отце, о Сережке и матери.
Но только я успел ответить и успокоить друга, как вспыхнуло небо и грохот орудийного залпа прокатился над Пресней.
— Ну вот, началось, — сказал Петр.
Он дал короткий свисток сиреной, и дружинники быстро заняли свои места за баррикадой.
— Ты, брат, иди в штаб, на Прохоровку, — напутствовал меня Петр. — Без оружия здесь делать нечего. Если увидишь Седого, скажи, что, пока есть патроны, по Большой Пресне семеновцев мы не пропустим. Иди переулками.
Я ушел с тяжелым сердцем.
После небольшой паузы пушки загремели со всех сторон. Значит, Пресня окружена.