Диман смотрит на меня. Киваю. Я здесь и сам разберусь, а вот если стайры потащили вампира к какой-нибудь печке — мало не покажется. Лучше пусть идет — выручает упыря. Напарнику словесного согласия и не нужно. За углом он скрывается бесшумно и быстро, а я возвращаюсь на пост и аккуратно собираю документы в первую попавшуюся папку — может, здесь и ерунда какая-нибудь, а лишней все равно не будет — и иду ломиться во все двери подряд. Обычно вампиров в таких лабораториях двое максимум. Они же эмпаты и вполне в состоянии даже из комы докричаться до собратьев по несчастью и организовать побег.
Первая палата пуста, но явно здесь кого-то держали. Вторая — тоже. А в третьей и четвертой располагаются то ли бухгалтерия с архивом, то ли картотека. Забавно будет, если здесь отыщутся подробные досье на участников банды. Эх, мечты-мечты… Дохожу до конца коридора и заглядываю в палату, откуда вампира выволокли.
Вполне себе обычная реанимация: множество электроники неизвестного назначения, аппарат искусственной вентиляции легких, дефибрилляторы, какие-то трубки и шприцы. И все вокруг давит на психику почти физически. Я быстро закрываю дверь и тянусь к последней — напротив.
Комнатушка отчего-то сразу воспринимается пыточной, хотя никаких зловещих приспособлений здесь нет. Та же кровать, те же приборы, и… молодая вампирка, привязанная к каталке широкими лентами-ремнями. Наверняка не обычными, а с примесью серебра, потому что она в сознании, но в явно невменяемом состоянии. Огромные зеленые глаза с расширенными, словно у кошки, зрачками смотрят на меня в упор. Взгляд переполнен ужасом, и именно потому мне так не по себе — транслирует же эмоции. Короткие светлые волосы, утонченные черты лица, длинная цыплячья шея. А еще гляжу я на ее угловатое бледное тельце и понимаю: вампирке от силы шестнадцать. Она ребенок даже по законодательству людей, а для вампиров вообще младенец.
Справа, где стоит пластиковый белый шкаф с множеством ящиков, раздается звон разбитого стекла. Медсестры в лаборатории все же есть, и одна из них только что раскокала дорогущую ампулу с препаратом, способным свалить даже сильного вампира, а девчонку сразу послать на грань существования. Я смотрю на нее — пышногрудая, загорелая, наверняка, после отпуска на каких-нибудь островах в теплых водах, не лишенная привлекательности женщина; накрашена не вульгарно, а ровно настолько, чтобы подчеркнуть красоту — а в голове крутится лишь одно слово: тварь.
Скорее всего, я снова ловлю эмоции вампирки, но в данном конкретном случае готов под ними подписаться. Уверен, я и без вмешательства эмпата не ощутил бы ни малейшего сочувствия к этой убийце в медицинском халате. Разговоры сейчас неуместны, потому подскакиваю к ней и бью по шее ребром ладони, со злорадством желая дряни очнуться в лапах какого-нибудь упыря. Не ловлю специально, пусть падает на твердый пол, как есть. От удара маска слетает, демонстрируя истинное уродство, которое женщина сочла верхом совершенства пластической хирургии — искусственно накаченные губы. Нет, к такой никакой вампир даже не подойдет: во-первых, со вкусом у них все отлично, а во-вторых, они ж не дураки силиконовых жрать.
Разворачиваюсь. Вампирка по-прежнему смотрит на меня, но наравне со страхом в ее взгляде плещется робкая надежда и почти невыносимая боль. Она не произносит ни звука, и это кажется странным: видит же, что перед ней человек, а значит, общаться мысленно не умеет. Хотя о чем это я? Она, наверное, и себя-то не помнит.
— Сейчас, — подхожу к ней, достаю нож и стараюсь не обращать внимания на приступ паники. У нас всех есть инстинкты, и сейчас они орут благим матом, чтобы я ни в коем случае не выпускал из клетки тигрицу. Разум тоже верещит на тему того, что неадекватная девица может и не посчитаться с принципом добровольности, прописанным в Договоре. И только совесть и восьмое чувство нашептывают — не нападет.
Она теряет сознание, стоит спасть ремням, и это воспринимается дико и нелогично. Никогда не слышал о том, чтобы вампиры падали в обморок на пустом месте. Если забить их до полусмерти, ранить или вколоть нечто убойное — да, но девице как раз вколоть и не успели. Впрочем, вскоре я сам поступаю совершенно иррационально. Стаскиваю с постели простыню, заворачиваю вампирку, словно древнегреческую богиню, хмыкаю пришедшему на ум сравнению и глупо улыбаюсь — тонкая, хрупкая, словно нимфа она вполне вписалась бы в ту эпоху — и поднимаю ее на руки, совершенно не думая об инстинктах, присущих любым живым существам, весе бронника и ожерелье, охраняющем шею.