Желание жить — основной из инстинктов, значит, вампирка просто обязана попробовать укусить. Она и пытается — не открывая глаз, трогательно тычется губами в мою грудь, не в состоянии прокусить бронежилет. И я совершаю абсолютно идиотский с точки зрения человека поступок: сгружаю ее на кровать и иду рыться в ящиках в поисках пакетов с кровью. Ведь они обязаны здесь находиться. Вампиров в состоянии искусственной комы тоже надо кормить, иначе их поимка и содержание просто не окупятся.
Нашел. Принес, отрезал «сосок» и, приподняв безвольную голову, надавил на губы. Никогда не приходилось поить вампиров. Человеку в крайнем случае можно выбить зубы и вставить воронку, а эти, если повредить клыки, умрут с голоду. Однако ее рот уже приоткрылся, к пакету с кровью она припала с жадностью, хлестнув по нервам благодарностью и восторгом.
Никогда раньше не видел вблизи, как едят вампиры. В клинике предпочитал не смотреть, отгонял кровопийц от коллег, пытался спасти жертв нападений, а вот спокойно наблюдал впервые. И удивлялся, потому что ничего омерзительного в том не было.
Пакет опустел, и в измученное лицо словно вдохнули жизнь. Нет, вампирка не обзавелась румянцем, но скулы больше не выглядели так, словно собирались прорвать кожу, болезненная бледность казалась теперь изысканной, аристократической. Глаз она по-прежнему не открывала, и, пожалуй, к лучшему.
Из коридора донесся треск автоматной очереди.
— Пора убираться! — сообщил Диман очевидную истину, заглядывая в палату. — Выход отсюда один — там же где вход.
Я, подхватив вампирку на руки, поспешил за ним.
— Хоть эту вытащим, — сказал Диман, когда мы пока спокойно добежали до поста.
— Осведомитель в здании? — спросил я, удобнее перехватывая вампирку. Отчего-то и мысли не возникло, кинуть ее на плечо, так и таскал, словно герой-любовник.
— Нет. Он отвечал только за открытые двери, потом ушел.
Разумно. Когда сюда ворвутся вампиры — а они ворвутся — им будет уже не до разбирательств. Беспрекословно подчиняясь пункту Договора о невозможности охоты на мирное население, кровопийцы оставались зверьми и на стайрах отрывались со всей доступной им жестокостью.
— Вампироманский притон, значит? — язвительно поинтересовался я.
— Прости, брат, иначе было нельзя.
Да нет, как раз можно: например, доверять напарнику, с которым бок о бок уже восьмой год и в каких только передрягах ни побывал. Разумеется, я прощу, даже обиду не затаю, хотя осадочек останется. А вот чего я добьюсь — нового напарника. Не люблю, когда плюют в душу.
— Давай на выход, деваху вытащи.
Спорить я не стал, пнул ногой дверь и вывалился на лестничную клетку. Лаборатория располагалась на втором этаже, в полностью построенном, но так и не сданном в эксплуатацию блочном многоэтажном здании. Застройщик украл деньги дольщиков и скрылся в неизвестном направлении, стройка так и осталась стоять, дома же медленно разрушались. Замкадье — оно такое, можно целые микрорайоны спрятать. Если поспрашивать местных полицейских, наверняка узнаешь, что сюда даже бомжи ходить боятся. А вот стайры и на ремонт потратились, и оборудование подвезли.
На лестнице я споткнулся, припал на колено, оберегая свою ношу, и это движение спасло меня от неприятного столкновения. На мне шлем, но он нисколько не помешал ощущению шевелящихся на затылке волос. Вампир, уже мчавшийся вверх по лестнице, заметил меня слишком поздно, чтобы гасить скорость. Вместо этого он прыгнул, почти распластываясь по потолку. Ну, а я — удачно наклонился.
— Приглашение, — низко и раскатисто раздалось позади.
Во время боевой трансформации у вампиров перестраивались связки. Голос становился очень низким, а часто и вовсе уходил в неслышимый человеческим ухом диапазон. Ну а в самой боевой форме они начинали выглядеть как та самая смерть с косой, на средневековых картинах. Кожа обтягивала скелет, а сам тот светился — зеленым цветом у обычных вампиров и обращенных и синим у патриархов. Глаза горели, словно у кошек по ночам; клыки и когти увеличивались в размере. В общем, я не оглядывался — приснится еще.