Так оно и вышло. Уже на следующее утро этот заключенный, глаз не сомкнувший возле параши, был согласен на все. Но следователь не появлялся. А находиться больше в таких антисанитарных условиях этот вальяжный господин, даже в камере источающий остатки дорогого французского одеколона, больше не мог.
Поэтому он несколько раз пытался позвать надзирателя, но тот не обращал никакого внимания на жалкие выкрики какого-то идиота.
Наконец, совсем измученный жаждой, вонью и ожиданием еще больших унижений, Титовко вспомнил, что в этом же изоляторе сидит и его подельник Джевеликян.
Это было как озарение. Находясь в этих невыносимых условиях, великий интриган и комбинатор, большой специалист по выдумыванию всяких дел и операций, Титовко вконец потерял способность логически мыслить. И теперь понял, что Мягди — это его верное и быстрое спасение.
Он порылся в кармане своего шикарного пиджака, но, как назло, ничего существенного там не было. Почти все: золотую зажигалку, импортные сигареты, деньги, у него отобрали при обыске.
Он ухватился за грудь, которую заломило от тоски и безысходности, и обнаружил на ней золотую цепь.
Титовко быстро и по возможности незаметно снял ее, зажал в кулаке и постарался протиснуться сквозь скученность тел к человеку, который, по его убеждению, был хозяином в этой камере.
Он разжал кулак, в котором блеснуло золото, и зашептал:
— Помогите мне!
— Что, падла! — рявкнул обнаженный по пояс, татуированный зек, — от «общака» золото решил припрятать?! Да я тебя, козла вонючего, в натуре, в порошок сотру. Дай сюда, сука!
И он так рванул за руку Титовко, что тот немедленно выпустил цепь: она тут же исчезла в руке татуированного.
— Что я вам плохого сделал? — чуть не плача пролепетал Титовко. — Я только хотел попросить сообщить обо мне Мягди Джевеликяну.
Татуированного зека словно подменили:
— Макинтоша?!
— Ну да, его самого.
— А ты кем ему доводишься? Подельник, что ли?
— Друг.
— Ну, браток! — заулыбался всеми фиксами зек. — Чего ж ты, браток, сразу не сказал? Это мы вмиг!
Он пошептался о чем-то со своим напарником, который сидел у его ног, и тот вмиг уступил измученному Титовко место. Затем татуированный зек передал своему напарнику золотую цепь и что-то сказал ему на ухо. Того как ветром сдуло.
Титовко, обрадованный, что ему не надо больше сидеть в обнимку с парашей, успокоился, затих и даже задремал. Но скоро его тихонько толкнули в бок и попросили пройти к двери.
— Зачем? — спросонья запротестовал Титовко. — Мне и здесь хорошо!
— Иди, браток, иди! — ласково подталкивал его напарник главаря камеры к выходу. — Там тебя, браток, ждут.
И в самом деле, надзиратель, который еще полчаса назад не обращал на его вопли никакого внимания, на этот раз довольно предупредительно проводил Титовко через несколько переходов и железных дверей к другой камере. Перед тем как открыть ее, он достал из кармана цепь Титовко и сурово спросил:
— А не врешь? Она действительно золотая?
— Да я ее сам в Арабских Эмиратах покупал! Причем в магазине посольства.
— Ишь ты! — удивился надзиратель. — Тогда что же ты здесь сидишь?
Но Титовко не ответил. Да и надзирателя его ответ не интересовал. Он окончательно успокоился насчет подлинности приобретенной только что вещи. И потому уже более спокойно, чем раньше, произнес:
— Даю вам для разговора десять минут. И ни секундой больше.
— С кем?
— А это уж тебе лучше знать. Не теряй времени!
Титовко и сам понял, что времени ему терять нельзя. От бессонной ночи, вони параши, повышенной влажности, скученности давно немытых тел голова стала плохо соображать. Потому он и задал такой нелепый вопрос.
Но теперь он словно преобразился. Он понял, к кому его привели. К Мягди. А у того был телефон сотовой связи. Это было его единственной возможностью выйти во внешний мир, позвонить своим влиятельным друзьям.
Джевеликян даже не встал с кровати при его появлении. Он с ненавистью взирал на то, как к нему в камеру втолкнули Титовко.
А Титовко было чему поразиться. Он, конечно, знал, что у Мягди особые, комфортные условия. Но все познается в сравнении. И только побывав в переполненной камере, узнав жестокие нравы обитателей изолятора, он понял, что означает в тюрьме хоть малейшая привилегия. Даже такая мелочь, как перемена места от параши к нарам, и то показалась ему райским наслаждением.