— За дело, Джуля, за дело. Просто так, в одночасье, миллиардерами не становятся.
— А что ты хочешь? — искренне возмутилась Джульетта. — Живем в такое время, когда подавляющее большинство мужчин в стране занимается бандитизмом и вымогательством. Либо охраняет тех, кто этим занимается.
— Ты в их число и Петракова относишь? — невозмутимо поинтересовалась Зина.
Буланова подозрительно посмотрела на подругу: у той никогда нельзя было в точности понять, что она имеет в виду. Но, похоже, в данный момент она не шутила.
И Джульетта нехотя согласилась:
— Вполне возможно. Сейчас чиновник, на какой бы он должности ни находился, и шагу не может ступить, чтобы не нарушить закон.
— Это ты брось! — категорически заявила библиотекарша. — Если в человеке есть нравственный стержень, ты его никогда с честного пути не свернешь.
— Честный, нечестный! Все это слова. Все мы люди, все жить хотим. И жить хорошо. Ты лучше все-таки посоветуй: ехать мне снова к Мягди?
— А что тебя останавливает?
— Понимаешь, вроде бы все хорошо: он очень обрадовался, ласково со мной говорил. Но я все время чувствовала, что думает он совсем о другом.
— Я тебя понимаю: останься вы сейчас вдвоем в комнате, он тебя и трахнуть бы не смог. Потому что у него между ног сейчас одна месть.
Буланова с изумлением посмотрела на подругу. Да, именно так! Это было то, о чем она подспудно думала, но что не могла оформить для себя не только словами, но и мыслями. Значит, Мягди ей теперь чужой? И в голове у него одно только чувство мести?
Джульетта поникла. Ничто так не убивает женщину, как известие, что ее любимый ее не любит. И не важно, кто у нее теперь соперник: другая женщина, мужчина или дело. В любви важен сам процесс. А когда его нет, сходит на нет и чувство. По крайней мере у Джульетты Степановны Булановой, редактора отдела политики крупной областной газеты, дело сейчас обстояло именно так.
Переговорив о пожаре с премьер-министром, Генеральный прокурор решил немедленно действовать. Нельзя было допустить, чтобы преступники и дальше безнаказанно крали государственные деньги и при этом заметали следы.
Уже через несколько минут в его кабинете сидели Усков и Виктор Васильевич.
— Ситуация вам известна, — начал Александр Михайлович. — Хотя, образно выражаясь, о взятии Центробанка знает строго ограниченное число лиц, не исключено, что информация уже просочилась к преступной группировке.
Усков и Виктор Васильевич деликатно промолчали. Уж кому-кому, а им было доподлинно известно, кто входил в это «строго ограниченное число». И тем не менее преступники уже предприняли попытку, и довольно успешную, уничтожить имеющиеся у прокуратуры материалы.
— Виктор Васильевич, доложите, что удалось спасти от пожара?
Начальник Следственного управления переглянулся с Усковым и быстро ответил:
— Ничего! Пожар уничтожил все.
— Все? И даже бумаги в сейфе? Насколько я знаю, у каждого следователя в кабинете установлен несгораемый сейф.
— Сейф-то несгораемый, да сами документы горят. Когда открыли сейф, то увидели, что все папки обуглились.
— Ясно.
В кабинете Генерального прокурора наступила гнетущая тишина. В нем витало ощущение какой-то недосказанности, и хозяин кабинета это понимал. Он не мог ни в чем упрекнуть своих подчиненных. В самом деле, они проделали огромную работу, практически подготовили к передаче в суд многотомное обвинительное заключение по делу Джевеликяна, обнаружили строго законспирированную преступную группу взломщиков Центрального банка, и вся их кропотливая, опасная, многодневная работа пошла насмарку.
И винить в этом, кроме самого себя, ему было некого. Если бы он действовал строго в соответствии с инструкцией и не поставил, хотя и намеком, в известность о данном деле премьер-министра, пожара могло бы не быть.
Он, конечно, мог бы показать своим сотрудникам официальное заключение о том, что пожар в кабинете следователя Ускова произошел в результате короткого замыкания электропроводки. Мог бы, в конце концов, и вообще не ставить их в известность о своих действиях. Но вирус подозрительности уже возник, а это в работе органов прокуратуры — самое страшное.
Было о чем задуматься Александру Михайловичу в гнетущей тишине своего кабинета. Под молчаливыми, но довольно красноречивыми взглядами своих работников.
Самое простое, что напрашивалось сейчас на ум, — просто объявить, что совещание закончено.
Но тогда взаимная подозрительность проросла бы еще сильнее. Поэтому он сделал единственно верный в данной ситуации ход: решил, по возможности, развеять подозрения на свой счет.