Мы тогда купили несколько машин "скорой помощи" в Индии и поехали.
- Ночью, между пакистанской и индийской армией, в джунглях, полных рычащих тигров... - вспоминает он. Ну и работка. - Я не религиозен, я просто гуманист. У меня этика вместо Бога. Не вижу в этом противоречия. Я делаю то, что мне кажется нужным. Есть Бог или нет, это не так важно. Не могу представить, что кто-то мне с небес говорит, что делать.
Командировка на революцию в Париж
Одна из первых командировок юного репортера была в Париж, на событие - на революцию.
- Это было потрясающе... - только и может сказать он и вздыхает.
- Еще бы! - еще горше вздыхаю я. Мою командировку в тогдашний Париж делало невозможным препятствие пострашней "железного занавеса": я ходил в четвертый класс... Сегодня мы, толстые, старые и лысые, можем убиваться в бесплодных попытках вообразить, каким был революционный Париж для молодых по ту сторону "занавеса". Как с убийственной точностью от нашего с вами имени заметил Жванецкий, никогда я не буду в Париже молодым.
- Помню Рыжего Дэни, - нет, что это я - рыжим был вовсе не он, а Руди. А Дэни - его фамилия была Конн-Бендит, как же, помню... Это были потрясающие ребята... - Он тает от сладких воспоминаний, глаза туманятся и влажнеют. Я с легкостью, со снайперской резкостью представляю себе парижских бунтующих студенток из первой волны сексуальной революции, шестьдесят восьмой же год, и как они рвали друг у друга из рук романтического брата по разуму, который воспоет их счастливый подвиг на всю Америку, а значит, и на весь мир. Они непременно ему отдавались со всей революционной страстностью перед лицом всего мира. Это вам, знаете, не в Свердловске где-нибудь тупо отлупить студентов, чтоб потом ментовскому полковнику дали выговор...
- Те дни в Нантере... У нас было чувство, что мы свергнем то правительство. Танки на улицах... Де Голль... Рабочие поднимались...
Постаревший мечтатель мне говорит еще какие-то красивые слова насчет пролетариата. И полно же еще таких, кто приписывает чернорабочим какие-то изящные устремления. Нет, никогда эти наивные иностранные люди не носили унылых спецовок, не таскали на голове тупых пластмассовых касок, не получали талоны на бутылку бесплатного молока в день - за вредность. Безумцы, безумцы... Я представил себе советскую власть в Париже и содрогнулся от ужаса. В восемь вечера все уже закрыто, как будто это уральский райцентр, на place Pigale пусто, проституток увезли перековываться, то есть катать тачки на досрочном пуске туннеля под Ла-Маншем... На улицах вместо картинок с бесстыжими тощими девчонками - портреты старых пердунов и идиотские лозунги: миру - мир, сэру - сыр и так далее. Нотр-Дам взорван, на его месте вырыт вонючий публичный бассейн "Париж". Я молчал... Он считал с моего лица нечто-то такое, что вынудило его оправдываться:
- Нет, нет, я не коммунист. Я называл себя тогда... социалистом. А не принадлежал ни к какой партии.
- А голосуешь за кого?
- За демократов. Правда, никого не выбрали из тех, за кого я голосовал, кроме Клинтона, но это исключение.
- Тогда, в Париже, ты чувствовал, что это лучшее время в твоей жизни?
- Я всегда в каждый момент чувствую, что у меня лучшее время в жизни. За исключением моего первого брака.
С тем браком была интересная история. Приехал он однажды с войны, да и записался вольнослушателем в Кембридже. Ни с каким колледжем официально он не связывался, из революционных побуждений. Он полагал, что обязан протестовать против официальной системы образования - нахватался на парижских баррикадах... То есть что у нас с ним вообще может быть общего в опыте? Казалось бы? А вот что: мы страдали от зверств социализма! Дэниел это называет, правда, изящно: культурный шок. Там, в Кембридже, он познакомился со студенткой из Польши, а после на ней и женился. Конечно, в Польше они не жили, все ж нормальные люди, но тестя же приходилось навещать. Он был польский профессор.
- Представь себе! - пытается мне рассказать страшилку бывший военный корреспондент. - Тесть, бедный, заплатил деньги авансом и ждал три года, чтоб получить автомобиль "фиат" - ну, такой, station-wagon! Да и автомобиль не очень хороший, и мне показался немного неудобным...
Знаем мы этот польский "фиат". Обыкновенный "жигуль", а station-wagоn это универсал, вылитый наш "ВАЗ-2102", какой был когда-то у писателя Аксенова.
- Да не только машины - все было трудно достать. И вдобавок денег не было! - рассказывает дальше Дэниел. Что вы говорите!
А с польской женой потом был развод - ведь пропасть и культурный шок. Представляете, приезжает цивилизованный западный человек - вы уже к этому ближе, чем при Советах, так что поймете - с войны, с работы, а дома "холодная война" и буквально варшавский договор; условия, конечно, невыносимые.
В какой-то момент он перестал ездить на войну; это по-человечески вещь очень понятная, если из этого военного цикла вовремя не выскочить, так случится замыкание и не сможешь ездить никуда, кроме войны, а когда ее нигде не будет, придется употреблять наркотики, подобно Шерлоку Холмсу в дни простоя.
Имеет право у тихой речки отдохнуть
Но от военных репортажей к тихим мирным текстам он отступал постепенно через скандальные разоблачения.
- Я хотел чувствовать, что в жизни что-то меняется оттого, что я пишу, повторяет он ранее уже сказанное и продолжает: - Я написал пару историй, после которых люди попали в тюрьму. Это были журналистские расследования - по случаям мошенничества. Я работал тогда на Philadelphia magazinе, в ранние семидесятые. Это был самый отважный и агрессивный журнал...
- Был?
- Был. После обиженные персонажи с ними судились и отсуживали кучи денег, ну вот они бросили разоблачения и стали публиковать безопасные истории. В этом-то и проблема с журналистскими расследованиями...
Да... Везде люди живут. Тошно мне слушать эту историю.
- Настоящими расследованиями сейчас только один журнал занимается - Mother Jones. Я его читаю.
- А пишешь?
- Нет, не могу себе этого позволить. Я сейчас занимаюсь другой журналистикой и за день зарабатываю больше, чем, бывало, за два месяца тяжелого труда... Это было ужасно: месяц фактуру собираешь и пишешь, потеешь...
Понятно... Другая журналистика - это PC magazine. Он берет какой-нибудь принтер, пробует его в разных режимах и сочиняет высокохудожественный текст про новую высокопроизводительную технику. Платят, сказано, хорошо...
- Потом я познакомился с Салли... - мы плавно переходим ко второй части жизни, когда уставший путник тормозится, остепеняется и оседает в милом захолустье. Кто, как говорится, воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть.
Хороший дом, хорошая жена, что еще...
Салли была актрисой и моделью, то есть дама видная, выразительная. Она устала от сценической и подиумной жизни (попробуйте сами; там неуютно проводить жизнь, ее там можно только устраивать), которая, кстати, и не была блистательно успешной, ну и бросить не жалко.
Все эти компьютеры и принтеры Дэниел выучил в начале 80-х, когда они были никому не нужны. Он знал про них столько, что к началу бума создал свою компьютерную фирму, которая зашла высоко в гору, а после рухнула.
- Мы потеряли все, - произносит он красивую драматическую фразу.
Впрочем, плевать. У него вон сколько везения. Одно-единственное поражение его смутить не смогло, видите, он его играючи пережил, даже без легкого запоя обошлось, и все равно чудесно устроился.
- Мое преимущество было в том, что я, в отличие от прочих компьютерных писателей, был не инженером, а одним из немногих профессиональных писателей, знающих компьютер. Нашлось много журналов, которым это понадобилось. И они платили! Даже, - говорит он с придыханием и восклицательной интонацией - "New York Times"! Там мне за заметку, сделанную за день, заплатили мой прежний трехнедельный доход - три тысячи долларов. Ну и еще мы много писали про путешествия! - спохватывается он. "Мы" - это он и Салли, ведь еще потом вдвоем столько колесили. - Мы были разъездные. И вот Салли ездила, ездила со мной, писала, снимала... И стала очень хорошим фотографом! Она стала профессионалом. Она была хорошей ученицей и... превзошла меня. (То ли врет, то ли комплимент говорит жене?) Мы вдыхали аромат разных стран и писали эссе, а из них после делали путеводители. Поскольку мы хотели работать вместе, то проводили вместе почти все время. Мне нравилось это. Бывало, как уедем куда-нибудь, и полгода нас дома нет... Салли и я, мы партнеры, и лучшие друзья, и любовники... Люди, которые все время проводят вместе, они... или любят друг друга, или ненавидят.